Въ гимназическіе годы у Гаршина развивается страстная любовь къ литературѣ, здѣсь онъ дѣлаетъ свои первые, полудѣтскіе литературные опыты, изъ которыхъ кое-что сохранилось. Кончивъ гимназію, студентомъ горнаго института, Гаршинъ сходится съ кружкомъ художниковъ, въ этой средѣ еще больше развивается его интересъ къ искусству, идутъ горячіе споры, гдѣ юноша отстаиваетъ искусство, какъ свободное служеніе идеаламъ правды. Сильное впечатлѣніе оставляютъ въ душѣ Всеволода Михайловича картины Верещагина, здѣсь растетъ въ немъ, какъ живое, продолженіе его дѣтскихъ военныхъ походовъ, боль воины. Тутъ-же назрѣваетъ въ немъ его совѣстливая тяга къ активному вмѣшательству въ это неотвратимое бѣдствіе, сознаніе обязательности взвалить и на свои плечи гнетъ страшной тяжести, принять участіе въ общемъ несчастьи, въ неизбѣжномъ, навязанномъ всѣмъ страданіи. "Если художественныя картины произвели на Гаршина такое потрясающее впечатлѣніе, то можно себѣ представить, въ какое волненіе пришелъ онъ весною и лѣтомъ 1876 года, когда до его слуха начали долетать ужасающія извѣстія о неистовствахъ турокъ въ Болгаріи, когда все русское общество встрепенулось; воинственное настроеніе росло въ немъ съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе; начались всеобщія пожертвованія на славянъ; со всѣхъ концовъ тянулись въ Сербію добровольцы".
Но Гаршинъ не былъ тогда призывнаго возраста и его не пустили.
За то уже въ слѣдующемъ году, при объявленіи войны Россіи съ Турціей, ничто не сдержало его, волна глубокихъ и своеобразныхъ настроеній охватила его всего, съ головой, и повлекла властно, неудержимо. {"Свѣдѣнія о жизни В. М. Гаршина" Скабичевскаго при собраніи разсказовъ Гаршша стр. 21.}
Зачѣмъ пошелъ на войну Гаршинъ? На этотъ большой вопросъ онъ отвѣчалъ просто, но таилась въ этой глубокой простотѣ страшная сложность тончайшей душевной ткани внутреннихъ мотивовъ, за простотой этой, апостольски-чистой, открывалась влекущая глубь могущественнѣйшихъ переживаній, страшная душевная напряженность и болящая боль огромной правдивости сердца. Здѣсь сказалась исконняя русская тяга къ жертвѣ, ясная и легкая, но глубокая и темная въ древнихъ корняхъ своихъ, полу-аскетическая, полу-опрощенская складка. Толстовская, раціонализирующая трезвость морали, праведности, совѣсти соединилась съ ирраціональнымъ религіознымъ хмелемъ духа Достоевскаго, съ странной "юродивостью", съ этимъ зовомъ чего-то глубокаго, невыразимаго, во мглѣ утопающаго, въ своеобразныхъ изгибахъ индивидуалистической воли. Но и то, и другое глубоко русское, народное, интеллигентское, странный цвѣтъ сложныхъ преломленій культуры нашей, осложненія вѣкового религіознаго вліянія въ интеллигентскихъ перевоплощеніяхъ. Интеллигентское индивидуалистическое сознаніе достоинства своего, сознаніе чести всецѣло переливается въ работу совѣсти, жажда подвига вся уходитъ въ глубочайшее смиреніе, не смиреніе гордости, а смиреніе кротости. Но и кротость, страдательное принятіе зла міра, рождается здѣсь изъ мукъ возстаній, отъ отчаявшейся жажды преодолѣній, какъ послѣдній бунтъ, бунтъ противъ бунта. Рѣшеніе итти на войну у Гаршина -- высшій бунтъ противъ войны, совѣсть не мирится съ простымъ отрицаніемъ, поднимается бунтъ противъ бунта и, такимъ образомъ, изъ бунта войны онъ принимаетъ ее и идетъ на нее. "Убивать-ли? Нѣтъ? Штыкъ вошелъ ему прямо въ сердце... Вотъ на мундирѣ большая черная дыра; вокругъ нея кровь.
"Это сдѣлалъ -- я.
"Я не хотѣлъ этого. Я не хотѣлъ зла никому, когда шелъ драться. Мысль о томъ, что и мнѣ придется убивать людей, какъ то уходила отъ меня. Я представлялъ себѣ только, какъ я буду подставлять свою грудь подъ пули. И я пошелъ и подставилъ".
"Ну, и что же? Глупецъ, глупецъ! А этотъ несчастный феллахъ (на немъ египетскій мундиръ) -- онъ виноватъ еще меньше. Прежде, чѣмъ ихъ посадили, какъ сельдей въ бочку на пароходъ и повезли въ Константинополь, онъ и не слышалъ ни о Россіи, ни о Болгаріи. Ему велѣли итти, онъ и пошелъ. Если бы онъ не пошелъ, его стали бы бить палками, это, быть можетъ, какой-нибудь наша всадилъ бы въ него пулю изъ револьвера. Онъ шелъ длиннымъ, труднымъ походомъ отъ Стамбула до Рущука. Мы напали, онъ защищался. Но видя, что мы, страшные люди, не боящіеся его патентованной англійской винтовки Пибоди и Мартини, все лѣземъ и лѣземъ впередъ, онъ пришелъ въ ужасъ. Когда онъ хотѣлъ уйти, какой то маленькій человѣкъ, котораго онъ могъ бы убить ударомъ своего чернаго кулака, подскочилъ и воткнулъ ему штыкъ въ сердце.
"Чѣмъ же онъ виноватъ?
"И чѣмъ виноватъ я, хотя я и убилъ его? Чѣмъ я виноватъ?.. За что меня мучитъ жажда! Кто знаетъ, что значитъ это слово!" {Разсказы. Книжка первая. "Четыре дня". Стр. 82.}
Турецкое насиліе и звѣрство сильно дѣйствовали на впечатлительнаго Вс. Михайловича, освободительный характеръ войны не игралъ существенной роли въ рѣшеніи Гаршина, другое влекло его, совсѣмъ особенное, но сильное, неотвратимое, какъ жизнь или какъ смерть.