Болѣе или менѣе точное приближеніе къ ней составляютъ интеллигенты группы "настоящихъ". Здѣсь слѣдуетъ нѣсколько дополнить эту группу представителями "народной интеллигенціи". Хотя Вася въ "Хорошей встрѣчѣ" и вышелъ изъ народа, но онъ не принадлежитъ къ "народной интеллигенціи" Успенскаго въ узкомъ смыслѣ. Съ другой стороны, какъ уже было отмѣчено, не всѣ настоящіе интеллигенты выходятъ непремѣнно изъ народа. "Иностранецъ" произошелъ изъ швейцарской семьи, Абрикосова (въ "Неизлѣчимый") даже изъ купеческой и т. д. Относительно интеллигенціи собственно народной Успенскій дѣлаетъ даже такую оговорку: "благодаря полной безпомощности въ умственномъ отношеніи, типы собственно народной интеллигенціи не могутъ видѣть свою задачу во всемъ объемѣ, толкутся во тьмѣ пустяковъ и вздоровъ, и свѣту отъ нихъ, "по нонишнимъ временамъ", мало, а иногда и совсѣмъ не видно" (700, II).
Въ одномъ изъ очерковъ "Изъ разговоровъ съ пріятелями", именно въ очеркѣ "Интеллигентный человѣкъ", дается такое опредѣленіе интеллигенціи: "Интеллигенцію, говоритъ Пигасовъ, приводя чьи-то, -- самъ не помнитъ чьи -- слова, надо понимать внѣ званій и сословій, внѣ размѣровъ благосостоянія и общественнаго положенія. Интеллигенція среди всякихъ положеній, званій и состояній исполняетъ всегда одну и ту же задачу. Она всегда свѣтъ и только то, что свѣтитъ, или тотъ, кто свѣтитъ и будетъ исполнять интеллигентное дѣло, интеллигентную задачу. Въ полѣ грѣютъ сучья хвороста, въ избѣ -- лучина, въ богатомъ домѣ -- лампа. Но вездѣ разными способами задача исполняется одна и та же: во тьму вносится свѣтъ" (701, II). Далѣе слѣдуетъ разсказъ, какъ иллюстрація къ этому опредѣленію. Разсказывается о дворовомъ мужикѣ Тихонѣ, который во всю свою холопскую мочь тиранствовалъ подъ покровительствомъ тирана-барина, по прозванію Сквозьстроева. Но вдругъ съ этимъ Тихономъ происходитъ удивительное превращеніе, онъ прямо преображается. Тоска одиночества, одинокія мысли о "Божьемъ наказаніи", гнѣвный ропотъ постоянно истязуемаго народа сдѣлали то, что холопская душа Тихона проснулась отъ своего холопства и вспомнила о Богѣ. Сталъ онъ "храпѣть" на барскія приказанія, и когда его за это самого наказывали, то "клялъ все и вся во всю глотку, не стѣснясь въ выраженіяхъ и поправъ барскую волю"... Наконецъ задумалъ месть: поджегъ все село сразу въ нѣсколькихъ мѣстахъ въ то время, когда народъ былъ въ полѣ. Когда бросились тушить, "представилось необыкновенное зрѣлище: погорѣльцы увидали Тихона, который съ горящей головешкой, какъ безумный, метался по деревнѣ и поджигалъ тѣ строенія, которыхъ еще не коснулось пламя.--"Погоди, вопіялъ онъ въ изступленіи: я тебѣ докажу право! Поплачешь и ты у меня! На! На! вотъ тебѣ гостинецъ!" -- оралъ онъ и совалъ головешку то въ соломенную крышу, то въ скирдъ хлѣба, то въ стогъ сѣна" (702, II). Естественно, обозленные мужики поволокли бить Тихона. "Братцы!-- вопіялъ Тихонъ, уже чувствовавшій близкую смерть:-- это я за васъ... чтобы вамъ лучше... Сожги я его усадьбу, онъ васъ заставитъ новую строить... Новую выстроитъ... А теперь... безъ васъ онъ и въ усадьбѣ долженъ помереть. Что съ васъ взять? у васъ ничего нѣтъ... и у него нѣтъ... а васъ Богъ пріютитъ"... и умеръ!" (703). Умеръ.... а мужики разореніемъ Сквозьстроева дѣйствительно были спасены отъ его звѣрствъ. Такимъ образомъ, Тихонъ -- настоящій "интеллигентный человѣкъ" народа; онъ стремится къ цѣлямъ, одинаковымъ съ интеллигентами другихъ званій, сословій, -- къ такимъ цѣлямъ, "которыя бы имѣли результатъ: чтобы было лучше жить на свѣтѣ" (703). Но Тихонъ не самое типичное явленіе "народной интеллигенціи". Основныя черты ея воплощены Успенскимъ въ его пониманіи божьяго угодника, который въ то же время является народнымъ праведникомъ {Таковъ, напримѣръ, "Родіонъ радѣтель" въ 3-мъ томѣ.}. Онъ учитъ народъ жить "по совѣсти", "по-хорошему", "по-божецки". " Нашъ народный угодникъ, говоритъ Успенскій, хоть и отказывается отъ мірскихъ заботъ, но живетъ только для міра. Онъ мірской работникъ, онъ постоянно въ толпѣ, въ народѣ, и не разглагольствуетъ, а дѣлаетъ на самомъ дѣлѣ дѣло" (614). Его дѣло -- то же, что всей нашей интеллигенціи -- "народное дѣло". Такой, по народной легендѣ, угодникъ Николай, котораго за это Господь положилъ праздновать чуть не 30 разъ въ годъ, тогда какъ Касьяна, чуждаго мірскихъ дѣлъ, за то, что онъ не мѣшался въ грязь міра сего и "прошелъ франтомъ по землѣ", -- всего разъ въ 4 года. Миссія народной интеллигенціи -- защита народа отъ хищника. Существованіе типа Платона Каратаева въ русской дѣйствительности неизбѣжно вызвало существованіе рядомъ съ нимъ хищника. "Именно Платонъ, именно его философія, именно его безропотное, безсловесное служеніе "всему, что даетъ жизнь!" -- выкормили у насъ другой типъ хищника для хищничества, артиста притѣсненія, виртуоза терзанія... Отдѣлить эти два типа другъ отъ друга невозможно -- они всегда существовали рядомъ другъ съ другомъ. Но въ далекую старину между ними виднѣлась третья фигура, третій типъ -- типъ человѣка, который, во-первыхъ, "любилъ" и, во-вторыхъ, любилъ "правду". Безропотно, какъ трава въ полѣ погибающій и какъ трава живущій, Платонъ, однако, думалъ, что "Богъ правду видитъ, но не скоро скажетъ", и умиралъ, не дождавшись этой правды. Третья фигура, о которой мы говоримъ и которую мы называемъ народной интеллигенціей, именно и говорила эту правду, худо ли, хорошо ли, но она заступалась за Платона противъ хищника, которому сулила адъ, огонь, крюкъ за ребро" (674, II). Она виднѣлась "въ далекую старину"; "теперь же мы видимъ только двѣ фигуры -- Платона и хищника. Третьей нѣтъ и въ поминѣ". Народной интеллигенціи принадлежало славное прошлое, теперь же она изсякла и на выполненіе ея задачи Успенскій призываетъ вообще настоящую интеллигенцію, все равно откуда ни явившуюся, но только настоящую, внутренно-цѣльную, ту, которая призвана соваться въ "народное дѣло". Передъ ней стоитъ все та же почетная, но трудная задача борьбы съ хищничествомъ, укрѣпленіе и увѣковѣченіе съ полной гармоніи, красотѣ и стройности правды земледѣлъческихъ идеаловъ. Она должна поднять "зоологическую", "лѣсную" правду народной жизни на высокую ступень сознательности, сдѣлать ее "божеской правдой", не выкидывая при томъ ни одной песчинки изъ ея гармонической стихіи. Не растерзать и разрушить ее ядовитой червоточиной интеллигентской расколотости и неправдой цивилизаціи призвана настоящая интеллигенція, а вдохнуть въ нее, лишенную сознательности, живое человѣческое сознаніе, обогатить своимъ умомъ, знаніемъ, волей, чтобы она стала несокрушимой и вѣчной. Въ статьѣ "Трудами рукъ своихъ" Успенскій предлагаетъ вниманію читателей рукопись крестьянина "Трудолюбіе и торжество земледѣлія". Въ этомъ народномъ произведеніи Успенскій видитъ отвѣтъ на "многосложный и многотрудный вопросъ", томящій и самого писателя, и его читателей: "какъ жить свято?" "Мнѣ показалось, пишетъ Успенскій, что въ этомъ произведеніи воистину "брезжитъ" какой-то свѣтъ, давая возможность хотя чуть-чуть уловить очертанія чего-то гармоническаго, справедливаго и необычайно свѣтлаго" (814, II). Въ произведеніи крестьянина авторъ "Власти земли" увидѣлъ проблески народнаго самосознанія, сознательной апологіи со стороны человѣка изъ народа, той самой гармоніи правды народной жизни, которая стихійно носитъ въ себѣ зародышъ идеала, "образчикъ будущаго совершеннѣйшаго существованія". Безсознательная "лѣсная" правда народа дѣлается сознательной, человѣческой; народъ узнаетъ истинную цѣну той естественной силы гармоніи, красоты, которыя издавна находились въ его обладаніи, "взятыя даромъ, незавоеванныя". Исконній типъ русскаго крестьянина, который "трудами рукъ своихъ" "самъ удовлетворяетъ всѣмъ своимъ потребностямъ", возвышается въ крестьянинѣ -- авторѣ "Трудолюбія и торжества земледѣлія" до сознанія истиннаго значенія всѣхъ отъ Бога дарованныхъ преимуществъ своего типа. "Образчикъ будущаго" начинаетъ, наконецъ, понимать самого себя, и это пробужденіе въ самомъ народѣ сознательнаго отношенія къ своей собственной, народной правдѣ безгранично радуетъ Успенскаго. Восхищенію его нѣтъ предѣловъ.
Русскій крестьянскій типъ, который, по выраженію Л. Толстого, "самъ удовлетворяетъ всѣмъ своимъ потребностямъ", представляется Успенскому глубочайшимъ отвѣтомъ, который даетъ сама жизнь народныхъ массъ, на мучительный вопросъ: "какъ жить свято?" Гармоническій типъ русскаго крестьянина воплощаетъ, по мнѣнію Успенскаго, ту высшую справедливость, теоретическое выраженіе которой далъ H. K. Михайловскій въ своей знаменитой формулѣ прогресса. Такимъ образомъ дорогой Успенскому типъ, "трудами рукъ своихъ" самъ удовлетворяющій всѣмъ своимъ потребностямъ, отстаивается Л. Толстымъ, оправдывается формулой прогресса H. K. Михайловскаго и, наконецъ, санкціонируется самымъ народнымъ сознаніемъ, которое "брезжитъ" въ рукописи "Трудолюбіе и торжество земледѣльца".
Успенскій, если позволено будетъ такъ выразиться, обѣими руками ухватился за это народное произведеніе, восторженно привѣтствуя въ немъ голосъ самого народа о его собственныхъ дѣлахъ. Тѣмъ болѣе, что въ этомъ голосѣ крестьянина-автора слышится безсознательный откликъ на завѣтныя, излюбленныя думы автора "Власти земли".
Увлекаясь и спѣша, съ массой постороннихъ вставокъ и отступленій, постоянно перебивая самъ себя, ссылаясь и на Л. Толстого, и на науку, и на H. K. Михайловскаго, Успенскій горячо и убѣжденно излагаетъ передъ своимъ читателемъ-другомъ найденное имъ рѣшеніе вопроса "какъ жить свято?"
Просвѣтленный, успокоенный самъ, онъ трогательно успокаиваетъ и читателя.
"Такъ вотъ мнѣ и кажется, что если читатель, даже и скучающій, усвоитъ себѣ хотя бы мало-мальски ясныя очертанія "справедливаго, разумнаго и нравственнаго" типа существованія, провѣритъ имъ себя и подумаетъ о будущемъ русскаго народа, примѣняясь къ его нравственнымъ свойствамъ и идеаламъ, то, если онъ и не оживетъ и не воспрянетъ, все-таки онъ хоть думать начнетъ свѣтлѣе, увѣреннѣе, у него будетъ хоть "что-нибудь" впереди, но это "что-нибудь" -- навѣрное свѣтлое, справедливое, "божецкое" (834, II).
Пусть проститъ меня взыскательный читатель за длинныя цитаты, но я не могу удержаться, что бы не воспроизвести здѣсь въ возможной полнотѣ подлинный отвѣтъ Успенскаго на "томящій вопросъ", "какъ жить свято?"
"Вновь остановимъ наше вниманіе на любезномъ намъ типѣ человѣка "независимаго" и удовлетворяющаго всѣмъ своимъ потребностямъ. Типъ этотъ любезенъ намъ потому, что, какъ мы видѣли {Научное обоснованіе "любезнаго типа" Успенскій видитъ, какъ я говорилъ выше, въ формулѣ прогресса H. K. Михайловскаго.}, и "по наукѣ" онъ оказывается именно тѣмъ типомъ существованія, о которомъ смутно и тяжко томится стиснутая и скомканная душа современнаго человѣка, пытающагося отвѣтить на преслѣдующій его вопросъ: "какъ жить свято?" И потому любезенъ онъ, что въ немъ есть и простота, и широта, и гармонія, и независимость, и правда -- все, что хочется человѣку, что таится въ глубинѣ глубинъ его тоскующей совѣсти; любезенъ онъ намъ еще и потому, что этотъ типъ, т.-е. этотъ образчикъ справедливаго существованія, есть у насъ въ живомъ видѣ, живетъ въ массахъ русскаго народа и во сто разъ любезнѣе и значительнѣе становится онъ для насъ теперь, благодаря рукописи простого крестьянина, потому что рукопись эта говоритъ, что и самъ народъ, въ лицѣ своихъ по-своему образованныхъ мыслящихъ людей, также хочетъ сказать всему бѣлому свѣту, что и онъ, народъ, сознательно полагаетъ и правду, и счастье, и независимость именно въ такой формѣ жизни, въ основѣ которой лежитъ удовлетвореніе личностью всѣхъ своихъ потребностей. Съ умысломъ подчеркнуто мною слово сознательно. Всякій, кто, желая знать народъ, старался понять его жизнь и его мысль, и вообще всякій интеллигентный человѣкъ, жившій въ деревнѣ, въ народѣ и хоть чуть-чуть "съ народомъ", непремѣнно, и при томъ необычайно долго, долженъ былъ переживать самыя мучительныя, самыя терзательныя, бѣснующія даже иногда минуты. На каждомъ шагу онъ встрѣчалъ, и при томъ одновременно, какъ дѣйствительно тѣ гармоническія формы народнаго быта, о которыхъ только-что говорено и которыя невольно возбуждали скорбь о своемъ интеллигентномъ ничтожествѣ и зависть къ гармонической силѣ и простотѣ народа, такъ и полное разочарованіе въ гармоніи, полную безсмыслицу деревенскихъ людей, грубую дикость, узость, узколобіе, безсердечіе и вообще полнѣйшее отсутствіе какихъ бы то ни было человѣческихъ привлекательныхъ чертъ и свойствъ.......
Гдѣ же тотъ пунктъ и въ чемъ онъ заключается, дойдя до котораго, гармоническій человѣкъ вдругъ превращается въ безобразіе и дѣлается рѣшительно непохожимъ даже самъ на себя? Мало-по-малу, то восхищаясь, то терзаясь разочарованіями, начинаешь приходить къ мысли, что этотъ гармоническій человѣкъ едва ли даже понимаетъ, что онъ именно гармоническій, что онъ хоть и говоритъ всю жизнь прозой, но, кажется, рѣшительно не знаетъ этого; онъ не знаетъ, хорошъ ли онъ или худъ, а живетъ, дѣлаетъ и думаетъ хорошо и красиво, и справедливо; какъ бы только благодаря какимъ-то постороннимъ, вовсе не отъ него зависящимъ вліяніямъ....... Знай этотъ гармоническій человѣкъ, что онъ живетъ такъ хорошо, честно, просто и свято потому, что такъ должно жить, что жить такъ справедливо по отношенію къ себѣ и къ людямъ, что вообще иныя, болѣе легкія формы существованія не соотвѣтствуютъ требованіямъ его совѣсти, его убѣжденіямъ -- развѣ бы онъ продавалъ съ такой веселою безпечностью свое первородство за чечевичную похлебку, какъ это мы видимъ въ деревнѣ безпрестанно?" (822--23, II).