Такимъ образомъ, Успенскій видитъ въ гармоническомъ укладѣ народной жизни "образчикъ справедливаго существованія" "въ живомъ видѣ", но въ силу отсутствія сознательности, пониманія своихъ собственныхъ преимуществъ гармоническій человѣкъ въ высшей степени неустойчивъ, не уравновѣшенъ. Вѣдь въ рукописи "Трудолюбіе и торжество земледѣльца" самосознаніе только еще "брезжитъ". "Не вѣдая, что творитъ", онъ продаетъ "свое первородство за чечевичную похлебку", самъ предаетъ себя въ руки купоннаго строя жизни, на съѣденіе всевозможныхъ купцовъ Таракановыхъ, Ивановъ Кузьмичей Мясниковыхъ {"Книжка чековъ".} и вообще "буржуевъ" всякаго рода. Правда народной жизни проста, ясна, красива и несомнѣнна, но въ ней нѣтъ незыблемой твердости, прочной устойчивости; чтобы укрѣпить "гармоническаго человѣка" народа на вѣковыхъ, справедливыхъ устоихъ его существованія, нужно вдохнуть въ нихъ мощь сознанія, довести самого "гармоническаго человѣка" до пониманія того, что онъ именно гармоническій, убѣдить его, что живетъ онъ такъ, "какъ должно, какъ справедливо жить". Иначе "образчикъ справедливаго существованія" или лишится какихъ бы то нибыло "привлекательныхъ человѣческихъ чертъ", "сдѣлается рѣшительно непохожимъ на самого себя", или же подъ натискомъ новаго строя жизни разлетится прахомъ. Въ "разговорахъ съ пріятелями" Пигасовъ такъ говоритъ объ увѣковѣченіи сознаніемъ культурнаго человѣка "гармоническаго крестьянскаго типа".
"Если культурный человѣкъ послѣ всѣхъ усилій ума, воли и знанія, послѣ всѣхъ страданій, послѣ морей крови придетъ къ тому же типу, который въ нашемъ крестьянствѣ уже есть, существуетъ во всей красѣ и силѣ -- не завоеванныхъ имъ, а взятыхъ даромъ -- тогда уже и самостоятельность и независимость этого своей волей выбившагося изъ мрака и холода мукъ человѣка будетъ вѣковѣчная!.. Его не сокрушитъ случай, не сокрушитъ дуновеніе вѣтра, какъ сокрушаетъ нашего теперешняго представителя этого типа, крестьянина. Какъ созданіе божіе только, онъ превосходенъ, красивъ и совершененъ, какъ это развѣсистое дерево, этотъ кленъ; но если маленькій топоръ валитъ большое дерево, которое валится и падаетъ безъ ропота, то и нашего крестьянина, который сейчасъ служилъ образцомъ человѣческаго совершенства и всесторонняго развитія, также валитъ всякая малость, которая бьетъ его по могучему и великолѣпно организованному тѣлу... Рубль... свистъ машины... и глядишь -- "образчикъ будущаго? развалился прахомъ!.." (688, II).
Итакъ, неустойчивый, безсознательный рай народной жизни силою интеллигентной мысли долженъ быть возведенъ въ сознательный. На такую высокую задачу призвана интеллигенція.
Рѣшеніе вопроса объ отношеніи интеллигенціи къ народу, какъ оно дано въ произведеніяхъ Успенскаго, представляетъ собой цѣлую, весьма своеобразную систему, которая укладывается въ схему, по своему внѣшнему виду напоминающую построеніе, блаженной памяти, гегелевской діалектики.
Представимъ ее въ этомъ схематическомъ, на гегелевской діалектической канвѣ вышитомъ узорѣ. Разумѣется, эта канва только форма изложенія и принадлежитъ всецѣло мнѣ, а не Успенскому. Употребляю я ее здѣсь исключительно съ цѣлью резюмировать свое изложеніе въ схематической формѣ.
Въ общемъ строѣ народной жизни, всецѣло покоющемся на вѣковой "власти земли", въ готовомъ видѣ имѣется высшая правда, эта правда глубоко заложена во всемъ складѣ земледѣльческаго быта и земледѣльческаго міросозерцанія, ею насквозь проникнуты и земледѣльческіе идеалы, и отношеніе земледѣльца къ природѣ, къ обществу, къ семьѣ и къ самому себѣ. Эта правда -- "гармонія человѣческаго существа", "полнаго человѣка", "трудами рукъ своихъ" "самого удовлетворяющаго всѣмъ своимъ потребностямъ", несокрушимо держится только вѣковой "властью земли", властью "ржаного поля". Этотъ "образчикъ будущаго", "образчикъ человѣческаго существа", справедливаго существованія, этотъ рай "крестьянства" образовался "просто такъ", безъ усилій чьей-либо воли, безъ чьей-либо личной иниціативы и энергіи, какъ бы съ неба свалился на мужицкую голову. Въ такомъ видѣ народная правда просто непосредственная стихія, "зоологическая, лѣсная правда" первобытнаго существованія. Но "образчикъ будущаго" она потому, что въ ней живетъ стихійное воплощеніе "правды" Успенскаго, гармоніи и красоты полнаго, выпрямленнаго во весь свой истинно-человѣческій ростъ человѣка... Недостаетъ только прочности, устойчивости, незыблемости, словомъ, вѣковѣчности, которыя приличествуютъ настоящей правдѣ. "Рубль... свистъ машины... и глядишь -- "образчикъ будущаго" развалился прахомъ!.." Таковъ тезисъ; отрицаніе его -- антитезу уготовляетъ цивилизація своимъ угрожающимъ шествіемъ.
Чтобы спасти, упрочить и увѣковѣчить лѣсную, стйхійную народную правду, и не только упрочить, а еще возвысить до "божеской", необходимо одухотворить ее сознаніемъ, усиліемъ воли, ума, знаній, т.-е. цивилизаціей, но не "паршивой" и разлагающейся собственной противорѣчивостью, а настоящей цивилизаціей, такой, которая сама въ своемъ совершенствѣ поднялась бы до гармоніи правды народной, но гармоніи, добытой культурной работой мысли и личной волей интеллигенціи... Интеллигенція въ своемъ отрицаніи этой безсознательной, "даровой", отъ Бога, данной благодати первобытнаго рая является какъ бы антитезой "зоологической, лѣсной правды" народа. Интеллигенція же должна вдохнуть въ эту стихію правды не расколотость и вывихнутость своего внутренняго міра (такая интеллигенція Успенскимъ, какъ мы видѣли, умаляется вовсе), а "божескую правду", дать синтезъ безсознательной народной правды и сознательной работы интеллигентской воли, сдѣлать стихійный рай раемъ сознательнымъ, а потому вѣковѣчнымъ. "Такъ будетъ же у меня свой собственный рай: да еще лучше этого!" говоритъ культурный человѣкъ, изгнанный изъ первобытнаго рая невѣдѣнія, о которомъ разсказываетъ Пигасовъ. "И вѣроятно когда-нибудь, въ безконечные вѣка онъ добьется своего... Но какъ еще ужасно, ужасно далеко это время" (683). Культурный человѣкъ, отрицая не имъ добытую стихію народной правды, хочетъ летать, какъ летаетъ птица, а птица просто сама собой "взяла да и полетѣла". "Вотъ такъ и народная жизнь!.." Успенскій переноситъ отрицаніе гармонической стихіи народной правды исключительно въ сферу жизни культурнаго человѣка, интеллигенція должна вынести антитезу на своихъ плечахъ, чтобы дать народу синтезъ зоологической, лѣсной, безсознательной народной правды и правды "божецкой", одухотворенной дыханіемъ человѣчности и увѣковѣченной мощью сознательности. Такова задача "народнаго дѣла", захваченная во всю свою величавую ширь... {Съ этой точки зрѣнія получаетъ нѣкоторое положительное освѣщеніе и косвенное оправданіе и интеллигентская маята, создаваемая внутреннимъ, душевнымъ разладомъ расколотыхъ интеллигентовъ... Но самъ Успенскій нигдѣ такого прямого вывода не дѣлаетъ...}.
Не нужно разрушить гармонію народной жизни, этотъ подлинный "образчикъ будущаго", чтобы создать затѣмъ заботами интеллигенціи изъ отрицанія отрицанія синтезъ. Поставленная такимъ образомъ работа расплылась бы въ "безконечные вѣка" созиданія "выдуманнаго рая", изобрѣтенія искусственно летающей птицы. Нѣтъ, нужно взять гармонію народной правды -- такой, какъ она есть, хотя бы дикой, зоологической, лѣсной, и одухотворить, увѣковѣчить (и очеловѣчить, если надо) этотъ подлинный "образчикъ будущаго" сознательной интеллигентской правдой, работой личной мысли и личной воли культурнаго человѣка, но только культурнаго человѣка внутренно-цѣлостнаго, настоящаго, а не расколотаго. Такова система Успенскаго.
Она дѣйствительно укладывается въ своеобразную тріаду. Безсознательная гармонія народной правды, какъ тезисъ, дисгармонія интеллигентской неправды, какъ антитезисъ, и сознательная гармонія идеала, какъ синтезъ.
Теперь ясно, что Успенскій, имѣя глубочайшее родство съ Л. Толстымъ въ исканіи безусловной гармоніи, т.-е. въ исходныхъ принципахъ построенія своего идеала, рѣзко и выгодно расходится съ нимъ въ дальнѣйшихъ выводахъ. Старую тяжбу между народомъ и интеллигенціей, природой и цивилизаціей, непосредственностью жизни и отвлеченностью мысли Толстой рѣшаетъ всецѣло въ пользу народа, природы и непосредственности жизни, становясь рѣшительно по ту сторону интеллигенціи, цивилизаціи и отвлеченной мысли, объявляя имъ открытую и смѣлую, но не всегда достойную его великаго имени войну. Толстой въ своей гнѣвной критикѣ культуры подчасъ прямо сознательно зоветъ "назадъ", къ дѣтямъ, къ природѣ, къ животнымъ и даже къ растеніямъ. Придерживаясь вышеизложенной схемы, можно сказать, что Толстой, такъ же какъ и Успенскій, рѣзко возсталъ противъ антитезы, но Толстой, не желая мириться съ ней, зоветъ человѣчество вернуться назадъ къ тезѣ, Успенскій же тоже не мирится съ антитезой, но ищетъ синтеза, за которымъ не назадъ слѣдуетъ вернуться, а во всякомъ случаѣ идти впередъ...