IV. Правда Успенскаго
Прелесть первобытнаго существованія, безвозвратно ушедшая отъ современнаго человѣка, истомленнаго противорѣчіями цивилизаціи, зоветъ его въ соблазнительно прекрасную, туманную даль прошлаго. Даль эта настолько чужда и неопредѣленна, что возводится часто не только къ первобытному человѣку, къ праотцу Адаму или къ дѣтямъ, но дальше -- къ животнымъ, и еще дальше -- къ растеніямъ. Истерзанному, скомканному, усталому, а порой и совсѣмъ сбитому съ толку сложной сумятицей жизни, культурному человѣку грезится далеко-далеко позади него, въ безконечно-отдаленномъ историческомъ прошломъ золотой вѣкъ, полный всего того, чего недостаетъ современности и лишенный мучительныхъ язвъ изболѣвшей души культурнаго человѣка. Грезится культурному человѣку, что тамъ, въ этомъ прекрасномъ мірѣ, оставшемся далеко позади, вѣчно пребываетъ величественная гармонія, удивительная стройность, простота и ясность души, словомъ, тамъ все добро зѣло. Въ этомъ утраченномъ раѣ нѣтъ ни раздирающаго душу внутренняго разлада, нѣтъ ни вывихнутости, ни расколотости между долгомъ и волей, мыслей и влеченіемъ. Въ первобытномъ животномъ, а тѣмъ паче въ растительномъ состояніи нѣтъ внутренняго разлада и душевнаго вывиха культурнаго человѣка, здѣсь "должно" и "хочется" одно и то же, животная воля не знаетъ противорѣчій, здѣсь долгъ, -- если вообще можно говорить о долгѣ, -- обращенъ въ непосредственный порывъ, въ мимолетное влеченіе, въ позывъ, въ саму волю... Долгъ утопаетъ въ волѣ, поглощается ею безъ остатка. Все дозволено, что хочется, потому что это "хочется" -- владыка всего поведенія; влеченіе свободное и ничѣмъ не стѣсняемое царствуетъ здѣсь безгранично. Современный человѣкъ находитъ здѣсь гармонію воли и долга, видитъ полное сліяніе "должно" и "хочется", потому что животное или растительное состояніе всегда самодавлѣюще, уравновѣшено, внутренне цѣльно и всегда въ согласіи "само съ собой".
И всѣ критики цивилизаціи, всѣ, начиная съ древности, циники, Руссо, и за ними крупнѣйшія фигуры современности, Толстой, Ибсенъ и Ничше, -- всѣ вмѣстѣ, но каждый по-своему, съ тоской и надеждой оглядываются назадъ, приглашая уйти отъ себя, отъ своего культурнаго разлада съ собой, чтобы вернуться въ этотъ отдаленный, легкомысленно утраченный рай, свѣтлый и прекрасный...
Но неужели на самомъ дѣлѣ такъ заманчиво, успокоительно и цѣлебно первобытное, животное и растительное состояніе, что его ставятъ своимъ идеаломъ крупнѣйшіе люди, пытались найти въ немъ разрѣшеніе мучившей ихъ нравственной проблемы?
Усталъ культурный человѣкъ отъ воздвигнутаго имъ самимъ культурнаго чудовища, усталъ отъ себя, усталъ быть въ вѣчномъ разладѣ съ самимъ собой, усталъ чувствовать висящее надъ нимъ бремя долга, томитъ его тягостный конфликтъ долга и воли... Куда идти?..
Онъ хочетъ не чувствовать страшнаго бремени долга, хочетъ быть самимъ собою, хочетъ утолить жажду внутренней безусловной гармоніи, -- жажду, которую онъ носитъ въ себѣ вѣчно неутолимою, носитъ и мучается. Хочетъ культурный человѣкъ, въ сущности, божественной гармоніи святого состоянія, въ которомъ долгъ не былъ бы чѣмъ-то внѣшне-принудительнымъ, чѣмъ-то постоянно встающимъ въ конфликтъ съ влеченіемъ, съ непосредственнымъ порывомъ, съ волей. Въ святомъ состояніи долгу сообщается вся живая непосредственность порыва, стихійность естественной склонности или влеченія природы, долгъ вступаетъ здѣсь въ полнѣйшую гармонію съ волей, становится второй природой. "Должно" и "хочется" сливаются воедино, потому что въ святомъ состояніи "хочется" только то, что "должно", человѣкъ выпрямляется во весь ростъ, становится существомъ стихійно-правдивымъ, по вольной волѣ служащимъ долгу, какъ сильнѣйшему желанію. Онъ желаетъ и стремится къ тому, что долженъ, потому что святъ, божественно гармониченъ и истинно-человѣчески прекрасенъ. Онъ въ глубокомъ смыслѣ слова достигъ того, что значитъ "быть самимъ собой".
Это святое состояніе похоже на животное, но только такъ, какъ въ гегелевской тріадѣ синтезъ похожъ на тезисъ.
Протестующіе противъ цивилизаціи міровые критики, какъ тѣ, которые, подобно Толстому или Ибсену, ищутъ гармоніи въ томъ состояніи, гдѣ человѣкъ можетъ быть самимъ собой, такъ и тѣ, которые, подобно Ничше, находятъ гармонію въ "волѣ къ мощи", въ автономіи непосредственнаго влеченія, во всевластномъ "хочу", всѣ они, въ сущности, хотятъ одного и того же, именно -- святого состоянія, но по странному, вѣковому, благодаря ихъ авторитетамъ ставшему классическимъ, недоразумѣнію идеализируютъ первобытное, животное и даже, по своей психологіи, очень загадочное, растительное состояніе. Желая выйти изъ антитезы, они попадаютъ вмѣсто синтеза опять въ тезисъ... Толстой ищетъ святого человѣка, но въ своемъ огульномъ протестѣ противъ цивилизаціи и стремленіи вернуться "назадъ" поклоняется животному. Ибсенъ, желая видѣть человѣка всегда остающимся самимъ собой, т.-е. опять-таки святымъ, въ своей идеальной парѣ Ульхгейма и Майи показалъ міру нѣчто совсѣмъ нечеловѣческое. Еще болѣе Ничше. Онъ, страстно ища Бога, хватается за бѣлокурую бестію. Тоскуя по Uebermänsch'у, идеализируетъ Untermänsch'а... Всѣ они, стремясь выйти изъ ада души современнаго человѣка и мечтая о гармоніи святого состоянія, по классическому недоразумѣнію -- переносятся въ животное! По внѣшнему, чисто формальному сходству -- берутъ тезисъ, считая его за синтезъ {Я еще оговариваюсь, что термины діалектики для меня только форма изложенія, а не аргументы...}.
Критиковъ культуры въ животномъ состояніи прельщаетъ только та безусловная гармонія, которая для нихъ самихъ безвозвратно утеряна, но въ погонѣ за ней они вмѣсто Бога поклоняются звѣрю (особенно Ничше), и часто люди, слѣпо идущіе за ними, стремясь подняться до божественной гармоніи, ниспадаютъ... до животной...
Въ этомъ, вообще говоря, сущность всякаго опростительства, какими бы философскими и художественными аксессуарами оно ни было обставлено.