"Да, это былъ дѣйствительно честный и разумный мужикъ. Онъ достигъ своей цѣли: довелъ свой домъ до полной чаши. Но спрашивается: "съ какой стороны подойти къ этому разумному мужику? какимъ образомъ увѣрить его, что не о хлѣбѣ единомъ живъ бываетъ человѣкъ?" {Ibidem, стр. 345.}.
На изображеннаго имъ "хозяйственнаго мужичка", взятаго прямо живьемъ изъ жизни, изъ той жизни, которая сама лѣзетъ въ глаза съ своимъ царствомъ мелочей, Салтыковъ смотритъ съ грустнымъ недоумѣніемъ. Какъ видно изъ приведенныхъ здѣсь заключительныхъ словъ очерка, онъ затрудняется, какъ увѣрить "хозяйственнаго мужичка", "что не о хлѣбѣ единомъ живъ бываетъ человѣкъ".
А между тѣмъ по тому же поводу, имѣя передъ глазами того же "хозяйственнаго мужичка", прозывающагося Иваномъ Ермолаевичемъ, и его погрязшую въ мелочахъ, хозяйственную жизнь, Успенскій устами Пигасова говоритъ, что "народная жизнь въ огромномъ большинствѣ величественнѣйшихъ явленій удивительна, стройна, гармонична, красива, просто такъ" (II, 684).
Кто же правъ, Салтыковъ или Успенскій?
Представляетъ ли собою народная жизнь гармонію, стихійно сложившуюся подъ властью земли, образчикъ будущаго совершеннѣйшаго существованія, или эта таинственная власть земли есть просто власть мелочей жизни, подъ тяжестью которой "дохнуть некогда" и весь смыслъ жизни сводится къ неустанной заботѣ о хлѣбѣ единомъ?..
Дѣйствительно, единство объекта творчества, общность литературнаго матеріала даетъ поводъ для сравненія "хозяйственнаго мужичка" Салтыкова съ Иваномъ Ермолаевичемъ Успенскаго, но при несомнѣнномъ сходствѣ, какое различіе художественныхъ пріемовъ и точекъ зрѣнія обоихъ писателей. Успенскій съ точки зрѣнія того, что я назвалъ въ началѣ статьи психологическимъ а priori его творчества, разсматриваетъ свой объектъ въ искусственной перспективѣ, употребляя своеобразный пріемъ художественной изоляціи. Онъ фиксируетъ только одну сторону явленія, ставя въ фокусѣ стихійную цѣльность, гармонію народной жизни, но, очерчивая ее рѣзкими штрихами, онъ не забываетъ всей сложности и многогранности живой дѣйствительности, а сознательно оставляетъ многія грани ея въ тѣни, чтобы тѣмъ рельефнѣе выдѣлить то, на чемъ главнымъ образомъ сосредоточенъ его интересъ; такимъ образомъ Успенскій заставляетъ и читателя направить больше всего именно сюда свое вниманіе, отвлекаяясь отъ ослабляющихъ впечатлѣніе деталей. Такой пріемъ художественной изоляціи, своего рода дедукціи въ искусствѣ, конечно, законенъ. Имѣя въ виду особенность этого пріема, не приходится удивляться очарованію, которое охватываетъ Успенскаго вмѣстѣ съ читателемъ при художественной операціи вскрытія "власти земли" и вытекающей отсюда гармоніи народной жизни. Но надо помнить, что это одна только грань многосторонней, сложной и пестрой дѣйствительности, одна лишь черта ея, искусственно изолированная и вправленная въ художественную оправу. Напротивъ, у Салтыкова въ "хозяйственномъ мужичкѣ" дѣйствительность выступаетъ передъ читателемъ во всей своей, нетронутой скальпелемъ художественнаго анализа, полнотѣ, играя всей пестротой красокъ, тѣней и оттѣнковъ. Здѣсь передъ читателемъ сама жизнь во всей ея запутанной живой сложности. Очаровавшая Успенскаго "власть земли" тонетъ и расплывается здѣсь въ обидной власти мелочей жизни, удивительная красота, гармонія и стройность народной жизни, поэзія земледѣльческаго труда затемняется скучнымъ и мелочнымъ счетоводствомъ крохъ и грошей, стройное земледѣльческое міросозерцаніе затеривается въ массѣ мелкихъ хозяйственныхъ предразсудковъ.
Но все это еще не значитъ, что дивная красота ржаного поля, власть земли и удивительная гармонія народной правды, о которой такъ много и такъ хорошо говоритъ Успенскій, просто только одна фантазія, художественно-прекрасный бредъ.
Противорѣчіе между изображеніемъ народной жизни Успенскаго и Салтыкова больше кажущееся, оно почти цѣликомъ сводится къ различію пріемовъ ихъ творчества. "Власть земли" и всѣ вытекающіе отсюда выводы несравненно большая абстракція, чѣмъ "мелочи жизни".
Вообразимъ, что передъ нами суровая флора сѣвера. Она низкоросла, жалка, убога и вѣчно подавлена игомъ непривѣтливой сѣверной природы. Но въ ней, несомнѣнно, есть жизнь всякой другой стихіи, есть гармонія всякаго растительнаго состоянія, а вмѣстѣ съ тѣмъ есть, конечно, и своеобразная поэзія и своеобразная красота. Гармонію, красоту, поэзію флоры сѣвера мы можемъ абстрагировать отъ другихъ ея свойствъ. Успенскій также правъ въ своей изоляціи "власти земли" и той гармоничности и красоты, которыя эта власть сообщаетъ народной жизни; онъ имѣлъ основаніе ставить "власть земли" въ фокусѣ своей картины народной жизни, -- это оправдывается самыми его художественными пріемами, тѣми предпосылками, которыя онъ кладетъ въ основу своихъ художественныхъ построеній. Взятыя въ чистомъ, изолированномъ видѣ, отмѣченныя Успенскимъ черты въ жизни Ивана Ермолаевича и ему подобныхъ хозяйственныхъ мужичковъ получаютъ особенную яркость, рельефность, изобразительность.
Растенія сѣвера низки и убоги, но растутъ они среди свободной и дикой стихіи и тѣмъ отвѣчаютъ исканію гармоніи; впечатлительный художникъ увлеченно и восторженно стремится къ нимъ, вовсе не думая о ихъ низкорослости, а ища въ нихъ только гармоніи растительнаго состоянія, красоты стихійнаго роста...