Въ томъ же самомъ объектѣ Салтыковъ отмѣтилъ бы прежде всего низкорослость, убогость, мелочность, но это не исключаетъ его гармоничности; гармонія есть и въ маломъ, "хозяйственный мужичокъ" Салтыкова воплощаетъ гармонію мелочей жизни.
Оба писателя, смотря на ту же самую приниженную мелочность сѣверной флоры -- народной жизни, мечтаютъ о далекомъ югѣ, гдѣ растутъ величественные платаны и другіе гиганты растительнаго міра, свободно и мощно поднимающіеся своими толстыми стволами и широко разросшимися зелеными вѣтвями высоко въ небо.
Салтыковъ, охватывая объектъ во всей его живой сложности, а потому производя впечатлѣніе большей реальности, рисуетъ жизнь хозяйственнаго мужичка, какъ одну изъ безчисленныхъ мелочей жизни; исходъ изъ этой власти мелочей видится Салтыкову въ сферѣ широкаго знанія и созданнаго при свѣтѣ этого знанія идеально устроеннаго общественнаго союза.
Успенскій, рѣзко выдвигая ту сторону народной жизни, въ которой онъ видитъ залогъ осуществимости своего идеала, именно гармоничность ея, мечтаетъ одухотворить эту стихійную гармонію работой личной воли и личнаго сознанія, мечтаетъ поднять, пока еще "зоологическую", "лѣсную", "звѣриную" правду на степень истинно человѣческой. Онъ не забываетъ и не закрашиваетъ низкорослости, убогости народной жизни, хорошо видитъ и, отмѣчаемую Салтыковымъ, власть мелочей, но въ основѣ ихъ, за пестрымъ покровомъ этихъ мелочей Успенскій усматриваетъ глубоколежащіе дорогіе ему элементы; эти элементы уже не мелочь, своимъ развитіемъ они могутъ создать настоящую, достойную имени человѣка жизнь, могутъ побѣдить страшную власть мелочей. Въ настоящемъ своемъ видѣ эти элементы -- красота, стройность, гармонія жизни народа только образчикъ будущаго, но, рубль... свистъ машины... и глядишь -- "образчикъ будущаго" развалился прахомъ!..."
Такимъ образомъ Успенскій, подобно Салтыкову и другимъ людямъ своего времени, стремится выяснить народное дѣло въ самой строгой безпристрастности, хотя и употребляетъ свои собственные, только ему свойственные художественные пріемы. Въ своемъ отношеніи къ народной жизни Успенскій сочеталъ трезвый реализмъ съ высочайшимъ идеализмомъ. Съ своимъ глубокимъ знаніемъ народной жизни онъ сочеталъ тѣ широкія упованія, которыя возлагало его поколѣніе на мужика, стоящаго за сохой подъ вѣковой властью земли.
Въ стихійной гармоніи народной жизни есть правда, но нѣтъ справедливости. На этой безыскусственной правдѣ держится вѣра Успенскаго въ будущее русскаго народа.
"Въ строѣ жизни, повинующейся законамъ природы, несомнѣнна и особенно плѣнительна та правда, (не справедливость), которою освѣщена въ ней самая ничтожная жизненная подробность. Тутъ все дѣлается, думается такъ, что даже нельзя себѣ представить, какъ могло бы дѣлаться иначе при тѣхъ же условіяхъ. Лжи, въ смыслѣ выдумки, хитрости здѣсь нѣтъ -- не перехитришь ни земли, ни вѣтра, ни солнца, ни дождя, -- а стало-быть, нѣтъ ея и во всемъ жизненномъ обиходѣ. Въ этомъ отсутствіи лжи, проникающемъ собою всѣ, даже, повидимому, жестокія явленія народной жизни, и есть то наше русское счастье и есть основаніе той вѣры въ себя, о которой говоритъ Герценъ. У насъ милліонныя массы народа живутъ, не зная лишь въ своихъ взаимныхъ отношеніяхъ -- вотъ на чемъ держится наша вѣра" (II, 647).
VI. Работа совѣсти
Я уже говорилъ, что не имѣю въ виду дать здѣсь исчерпывающую характеристику Успенскаго, это -- черезчуръ широкая задача. Но не хотѣлось бы обойти молчаніемъ еще одну очень важную и дорогую намъ черту его писательской личности, которая роднила его съ людьми семидесятыхъ годовъ и даже выдвигала на одно изъ первыхъ мѣстъ между ними. Я говорю о "работѣ совѣсти", къ которой Успенскій былъ особенно чутокъ и отзывчивъ, едва ли не болѣе, чѣмъ кто-нибудь другой изъ его единомышленниковъ.
Въ статьѣ о Г. И. Успенскомъ H. K. Михайловскій даетъ такую формулировку соотношенія совѣсти и чести какъ основныхъ, можно сказать, неотъемлемыхъ элементовъ нравственнаго сознанія человѣка.