"Работа совѣсти и работа чести отнюдь не исключаютъ другъ друга. Между ними возможно практическое соглашеніе, онѣ могутъ уживаться рядомъ, пополняя одна другую. Но онѣ все-таки типично различны. Совѣсть требуетъ сокращенія бюджета личной жизни и потому въ крайнемъ своемъ развитіи успокоивается лишеніями, оскорбленіями, мученіями; честь, напротивъ, требуетъ расширенія личной жизни и потому не мирится съ оскорбленіями и бичеваніями. Совѣсть, какъ опредѣляющій моментъ драмы, убиваетъ ея писателя, если онъ не въ силахъ принизить, урѣзать себя до извѣстнаго предѣла; честь, напротивъ, убиваетъ героя драмы, если униженія и лишенія переходятъ за извѣстные предѣлы. Человѣкъ уязвленной совѣсти говоритъ: я виноватъ, я хуже всѣхъ, я недостоинъ; человѣкъ возмущенной чести говоритъ: предо мной виноваты, я не хуже другихъ, я достоинъ. Работѣ совѣсти соотвѣтствуютъ -- обязанности, работѣ чести -- права. Повторяю, исключительные люди совѣсти, какъ и исключительные люди чести составляютъ большую рѣдкость, обыкновенно мы видимъ смѣшеніе этихъ двухъ началъ въ той или другой пропорціи. Но въ данную минуту герой драмы можетъ находиться подъ исключительнымъ вліяніемъ того или другого элемента. И ясно, что болѣзнь чести имѣетъ полное право стоять рядомъ съ болѣзнью совѣсти. Ясно, что драма оскорбленной чести можетъ быть столь же сложна, глубока и поучительна, какъ и драма уязвленной совѣсти. Успенскій сосредоточилъ свое вниманіе на драмѣ совѣсти, почти совсѣмъ въ сторонѣ оставлялъ драму чести" (V, 115--116).
Успенскій въ своихъ произведеніяхъ вскрываетъ болѣзнь совѣсти во всей пестротѣ и разнообразіи ея проявленій. Переходное время послѣ паденія крѣпостного права, которое преимущественно захвачено въ произведеніяхъ Успенскаго, въ высшей степени богато заболѣваніями совѣсти. Художникъ беретъ больную совѣсть, какъ объектъ своего творчества, всесторонне анализируетъ ее, воплощая типическія черты ея въ своихъ образахъ, но это еще не все. Характерно самое вниманіе художника къ этому именно, а не къ другому явленію; выборъ работы совѣсти въ качествѣ объекта художественнаго воспроизведенія даетъ возможность опредѣлить куда направлены интересы художника, чѣмъ заполнено его собственное сознаніе, т.-е. косвеннымъ образомъ опредѣляетъ самую писательскую личность.
Конечно, работа совѣсти въ произведеніяхъ писателя и работа совѣсти самого писателя далеко не одно и то же. Было бы непростительной грубостью переносить цѣликомъ характеръ объекта художественнаго творчества на самую личность художника. Но изъ-за творческой работы художника, особенно нашего русскаго художника, который всегда творитъ для жизни и въ цѣляхъ нравственнаго воздѣйствія на нее, непремѣнно въ той или другой степени, непосредственно или путемъ своеобразныхъ преломленій просвѣчиваетъ самая личность писателя, его собственная нравственная работа, его идеалы и стремленія, исканія и муки. Произведенія русскаго художника въ значительной мѣрѣ отвѣтъ на то, какими муками мучался ихъ авторъ, чѣмъ болѣло его сердце и во имя чего горѣла мысль.
Поэтому, помимо вопроса о работѣ совѣсти и чести у художественныхъ персонажей Успенскаго, Салтыкова, Ибсена и др. писателей, который ставитъ Н. К. Михайловскій въ своихъ статьяхъ, можетъ быть поставленъ еще вопросъ объ относительномъ участіи совѣсти и чести въ нравственномъ сознаніи самихъ писателей.
Расцвѣтъ писательской дѣятельности Успенскаго совпадаетъ какъ разъ съ наивысшимъ напряженіемъ совѣсти въ общественномъ настроеніи.
"Въ чистомъ видѣ работа совѣсти встрѣчается рѣдко, хотя бываютъ цѣлыя историческія эпохи, ею окрашенныя", говоритъ Н. К. Михайловскій.
Именно такой эпохой были 70-ые годы въ жизни нашей интеллигенціи {См. мою статью о Достоевскомъ.}. На то были свои глубокія историческія и этическія основанія.
Усиленная работа совѣсти, какъ она проявилась въ настроеніи интеллигенціи 70-хъ годовъ, сообщая опредѣленную окраску времени, есть въ сущности самый беззавѣтный, высочайшій альтруизмъ, который только знавала наша исторія. Противоположеніе работы совѣсти и работы чести, какъ элементовъ нравственнаго сознанія, совпадаетъ въ нѣкоторыхъ точкахъ съ традиціоннымъ противопоставленіемъ альтруизма и эгоизма. Къ этому противоположенію двухъ крайнихъ точекъ нравственнаго міра приводитъ въ конечномъ счетѣ всякая система моральнаго сознанія. Разъ нравственная проблема поставлена -- оба основные момента, въ которыхъ фиксируется моральная работа личности, -- неизбѣжно присутствуютъ, въ какую бы формулировку ни облекалось противопоставленіе ихъ. Равновѣсіе обоихъ элементовъ возможно, но оно неустойчиво и легко нарушается. Именно нарушеніе нравственнаго равновѣсія въ ту и другую сторону мы, обыкновенно, и квалифицируемъ, какъ эгоизмъ или альтруизмъ {Въ предисловіи Струве къ книгѣ Бердяева, о которомъ я уже упоминалъ, мы находимъ своеобразную формулировку противоположныхъ полюсовъ нравственнаго сознанія. Струве указываетъ мучительный вопросъ, которымъ, по его мнѣнію, никогда не перестанетъ терзаться "нравственный человѣкъ", "какъ примирить стремленіе къ абсолютной истинѣ и красотѣ въ себѣ съ абсолютнымъ постулатомъ равенства или равноцѣнности людей" (LXIV). "Этотъ вопросъ, по мнѣнію самого Струве, -- философское выраженіе вульгарнаго противоположенія эгоизма альтруизму, выведеннаго изъ низинъ разговоровъ о счастіи и поставленнаго на высоту трагической проблемы". Здѣсь "стремленіе къ абсолютной истинѣ и красотѣ", соотвѣтствующее традиціонному эгоизму или "работѣ чести" H. K. Михайловскаго, противополагается "постулату равенства или равноцѣнности людей", которому въ свою очередь въ традиціонной формулировкѣ отвѣчаетъ альтруизмъ, у H. К. Михайловскаго "работа совѣсти". И къ какой бы системѣ нравственнаго сознанія мы ни обратились, вездѣ придется считаться съ только-что отмѣченною полярностью нравственныхъ силъ. Къ этому обязываетъ наше моральное самосознаніе, самосознаніе всякаго развитого "нравственнаго человѣка".}.
Нравственное сознаніе Успенскаго было лишено этого равновѣсія, и именно въ сторону преобладанія альтруистическаго мотива, работы совѣсти...
Но въ общее настроеніе своего времени Успенскій вноситъ опредѣленную рѣзко индивидуальную окраску. Индивидуальный колоритъ работы совѣсти у него всецѣло опредѣляется специфическимъ характеромъ его идеала, который я пробовалъ выяснить въ IV-ой главѣ.