Чуткая, тревожно клокочущая совѣсть Успенскаго требуетъ не просто самопожертвованія, а гармон і и самопожертвованія, которое, какъ мы знаемъ, онъ нашелъ "въ дѣвушкѣ строгаго, почти монашескаго типа". Мораль Успенскаго не только мораль самопожертвованія, мораль альтруизма, но гармоническаго самопожертвованія и гармоническаго альтруизма.
Именно гармоническаго-то альтруизма и недостаетъ Тяпушкину, этому наиболѣе выпуклому и наиболѣе симпатичному изъ отрицательныхъ типовъ Успенскаго.-- "Любимая идея" Тяпушкина состоитъ въ томъ, "что извѣстному поколѣнію русскаго общества обязательно было "пропасть" во имя чужого дѣла, чужой работы, пропасть волей-неволей, потому что къ этому его привела вся всечеловѣческая жизнь и вся всечеловѣческая мысль, и что если оно не увѣруетъ въ это, не укрѣпитъ себя въ этомъ, то ничего, кромѣ самой ужасающей безплоднѣйшей и адски-мучительной глупости, выработать оно не можетъ" (II т. 444, 445). Тяпушкинъ признаетъ въ принципѣ необходимость "пропасть" во имя чужого дѣла, чужой работы, но отдавшись на служеніе своей любимой идеѣ, онъ "не только не получалъ возбуждающаго къ жертвѣ стимула, а напротивъ, простывалъ, и простывалъ до холоднѣйшей тоски" (499 ст., тамъ же). На первыхъ же порахъ своего служенія "народному дѣлу" Тяпушкинъ почувствовалъ, что у него "лично нѣтъ матеріала для общественнаго дѣла", онъ просто "испугался самого себя". И въ этомъ испугѣ самого себя есть нѣчто въ высшей степени серьезное и характерное, какъ въ частности для Тяпушкина, такъ и вообще для человѣка переходнаго періода русской исторіи, который чаще всего захваченъ въ произведеніяхъ Успенскаго. Испугъ самого себя приводитъ такого человѣка къ отказу отъ своей личности, отъ своей воли, отъ всякаго сознательнаго контроля своихъ поступковъ, -- къ желанію уйти, убѣжать отъ себя, отдаться стихійному потоку жизни, посторонней волѣ, чужому мнѣнію, лишь бы болѣе уже ни за что не отвѣчать, убаюкивая себя словами Тургеневской Елены, "не я хочу, то хочетъ". Личность, раздавленная стихійно-властнымъ напоромъ "новыхъ временъ, новыхъ заботъ", растеривается, дезорганизуется, обезличивается; не будучи въ силахъ самостоятельно управлять собой, она спѣшитъ какъ-нибудь избавиться, отдѣлаться отъ себя, отдаться во власть, въ полную, безконтрольную власть чему-нибудь внѣшнему, чуждому, но властному и могучему, чему-нибудь такому, что захватило бы ее всю цѣликомъ, подчинило бы безъ остатка своей волѣ и неудержимо повлекло куда-нибудь... все равно куда. Власть надъ собой невыносима для такой личности, всякая самодѣятельность ею утрачена, всякая индивидуальность у нея стерта, она безпомощно падаетъ въ объятія стихійной силы вещей, въ "историческую кофейницу", которая мелетъ ее по своимъ, чуждымъ ей законамъ. Личность здѣсь совершенно уничтожена, человѣкъ совсѣмъ загипнотизированъ, "замордованъ", какъ выражается въ одномъ мѣстѣ Успенскій, -- "замордованъ" всевозможными посторонними внушеніями, велѣніями обстановки, безличной палкой исторіи.
Въ очеркѣ "Не случись" предъ нами, между прочимъ, фактъ убійства пріѣзжаго барина половымъ гостинницы по внушенію хозяина гостинницы. Половой, малый изъ крестьянъ, убиваетъ барина, самъ не зная зачѣмъ, убиваетъ тѣмъ же самымъ молоткомъ, которымъ прибивалъ въ его номерѣ задвижку; денегъ же себѣ не беретъ, а покорно отдаетъ изъ рукъ въ руки хозяину, получивъ отъ него за труды "немного мелочи". Не знаетъ малый, зачѣмъ онъ убилъ гостя, онъ даже объ этомъ и не задумывается. Убилъ, потому что велѣли, потому что у самого него нѣтъ своей воли, нѣтъ своего сознательнаго рѣшенія, нѣтъ контроля своего собственнаго "я", словомъ, нѣтъ личности. "Дуракъ будешь, если такъ станешь жить, -- такъ помрешь бѣднякомъ", говоритъ ему хозяинъ гостинницы, склоняя его къ убійству. И замордованный русскій человѣкъ, лишенный всякой самостоятельности и личнаго участія въ своихъ собственныхъ поступкахъ, безъ малѣйшаго сопротивленія поддается гипнозу. "Дуракъ будешь, если не убьешь!-- говорятъ ему, и онъ думаетъ, что онъ дуракъ, думаетъ такъ, какъ ему сказано, такъ, какъ побуждаетъ думать его и поступать постороннее вліяніе, чужое приказаніе, чужая воля: "прибей задвижку" -- прибилъ, "убей барина" -- убилъ, и однимъ и тѣмъ же молоткомъ безъ малѣйшей тѣни собственной своей мысли" (722, II).
Совершенно то же въ очеркѣ "Мишаньки".
Здѣсь двое деревенскихъ парней совершаютъ безсмысленнѣйшее убійство, тоже отъ хозяина -- безъ своей воли. Они нанимаются травить "сонными каплями" людей ради грабежа. Чтобы добыть какихъ нибудь жалкихъ 4 рубля, Мишаньки глушатъ своими каплями извозчика и мертваго тащатъ въ помойную яму; деньги же "копѣйка въ копѣйку" добросовѣстно доставляютъ хозяину предпріятія. "Имъ самимъ ничего не надо", имъ просто внушили, вбили въ голову, и они пассивно отдаются чужой волѣ, чужой власти. Личность въ нихъ уничтожена до послѣдней степени, самостоятельность рѣшеній и поступковъ ослабла до бездѣйствія, даже совсѣмъ атрофирована; они умѣютъ только повиноваться, не щадя живота и ни о чемъ не думая.
Растерявшійся, обезличенный, придавленный и обезчеловѣченный человѣкъ самъ себѣ становится въ тягость, настолько онъ заѣзжанъ всѣмъ ходомъ русской исторіи, которая, какъ жалуется въ "трехъ письмахъ" Безнадежный, научила его "ни во что не ставить отдѣльную личность и ея мелкіе человѣческіе интересы..." "У такихъ людей, какъ я, еще нѣтъ нравовъ, нѣтъ разработки своей личности" -- жалуется Безнадежный. Въ этомъ отсутствіи личности, въ этомъ холопствѣ, вбитомъ въ русскаго человѣка всею русскою исторіей, въ которой палка играла роль едва ли не самаго виднаго двигателя, фельетонистъ въ разсказѣ "Голодная смерть" видитъ главную причину "всѣхъ ненормальныхъ и безобразныхъ явленій современной дѣйствительности", Онъ "утверждалъ, что замордованный русскій человѣкъ цѣнитъ въ глубинѣ души только жестокость, несчастіе, палку; полагаетъ кровью и плотью своею, что нѣчто постороннее, жестокое, трудное и, главное, мало или даже почти непонятное есть его единственные и самые подлинные жизненные руководители, его судьба, предопредѣленіе" (647, I). Эта замордованность русскаго человѣка, привыкшаго жить безъ своей воли, особенно выразительно сказывается въ моменты выдающихся событій общественной жизни, въ годины бѣдствій, войны, эпидеміи, голода, и т. д. Шумная эпопея помощи славянамъ, которой Успенскій былъ въ значительной мѣрѣ свидѣтелемъ, -- все это восторженное участіе къ "братушкамъ", благотворительные комитеты и многое другое давало богатѣйшій матеріалъ для вдумчиваго наблюденія и глубокаго анализа растерянности личности и ея безпомощнаго отказа отъ самой себя. Жажда посторонняго внушенія при полной атрофіи самодѣятельности и понынѣ представляетъ собой очень. податливую струну. Какой-нибудь Дрейфусъ на чертовомъ островѣ, загадочный и весьма сомнительной реальности принцъ Туанъ или неистощимые буры неослабно царятъ надъ сознаніемъ замордованнаго русскаго человѣка, представляясь ему несравненно большею реальностью, чѣмъ живая повседневность, на каждомъ шагу окружающая его. "Отчего, говоритъ тотъ же фельетонистъ въ разсказѣ "Голодная смерть", -- даже и на черногорцевъ и герцеговинцевъ я сталъ жертвовать только тогда, когда пришелъ квартальный и сказалъ "можно!" Да потому, мнѣ кажется, что я именно себя-то и потерялъ... Только чужое, мнѣ постороннее и дѣйствуетъ на меня -- будь это приказъ квартальнаго, газетная горячая статья, или книжка о ліонскихъ рабочихъ... Безъ этихъ постороннихъ приводовъ мое существованіе неподвижно, тупо и равнодушно. Собственно я безъуказа палки и тумака (ну, это -- ужъ очень! замѣтилъ кто-то изъ присутствовавшихъ) такъ отношусь къ явленіямъ жизни: вотъ герцеговинцевъ рѣжутъ, вотъ нищіе ходятъ, вотъ дѣти умираютъ на папертяхъ и подворотняхъ... я-то тутъ причемъ?.. У меня даже мысли нѣтъ, что бы такое слѣдовало изъ всего этого... Но я дѣлаюсь совершенно другимъ, когда на меня заорутъ: ты что-жъ это на герцеговинцевъ-то не жертвуешь? Ты что-жъ это не спасаешь погибающихъ дѣтей?.. Ты чтожъ это (такъ и такъ) нищихъ-то развелъ? О ліонскихъ мастерскихъ пишешь, а тутъ подъ-бокомъ люди расшибаютъ себѣ лица въ кровь изъ-за копѣйки серебромъ, изъ-за бутылки, выкинутой въ помойную яму?.. "Эй!.." Тутъ я вдругъ очнусь и все доброе откроется у меня во всю ширь! "Можно!" завопію я всѣми суставами и ринусь" (I. 648). Въ опустошенной личности человѣка безъ своей воли атрофировалось все, кромѣ способности подчиняться, ринуться по первому внѣшнему, невѣдомо откуда и зачѣмъ явившемуся зову. Формула жизни объужена и сокращена здѣсь почти до нуля, живое личное сознаніе загипнотизировано посторонними внушеніями, гипертрофически развита только одна способность, -- способность повиновенія, обращающая личность въ орудіе чуждой, невѣдомо какой силы. ""Прибей задвижку" -- прибилъ, "убей барина" -- убилъ", и въ этомъ вся личность.
Эта-то дезорганизація личности, ея растерянность и безпомощность въ значительной степени способствуетъ разобщенію личности и общественной жизни. Живая связь между общественнымъ дѣломъ и личнымъ настроеніемъ порывается именно въ силу того, что самая то личность опустошена, уничтожена, въ грошъ не ставится и совершенно игнорируется въ виду того историческаго, общественнаго дѣла, которому она чисто механически подчиняется, но не сливается съ нимъ гармонически. То же пренебреженіе къ личности, между прочимъ, помогаетъ уживаться въ близкомъ сожительствѣ, "гуманству мыслей" и "дармоѣдству поступковъ".
"Мы съ радостью и восхищеніемъ, говорить Тяпушкинъ, бросаемся туда, гдѣ можно лично не хотѣть покоряться велѣніямъ, которыя "то" захочетъ наложить на наши рамена, но сами мы такихъ явленій не создаемъ, потому что "самихъ насъ" нѣтъ. Нагрянетъ на насъ война и прикажетъ намъ помирать: охотно, съ восторгомъ готовы мы это сдѣлать, и мы тутъ безподобны; но лично изъ насъ, изъ нашего я никакихъ благообразныхъ общественныхъ явленій пока не исходитъ: лично намъ "ничего не нужно". Лично я могу переносить школу съ "гигіенической" скамейкой... Лично я могу терпѣть голодъ, насиліе, несправедливость... Лично я могу поддержать несправедливость, дать взятку, примазаться по откупамъ... Лично я могу переносить глупую и пустую семейную жизнь, лично я знакомъ съ трусостью и т. п. Что же я внесу въ общественное дѣло? Чѣмъ я оживлю общественныя учрежденія? На чемъ я осную протестъ противъ общественныхъ неправдъ? У меня лично нѣтъ матеріала для общественнаго дѣла, и на дѣлѣ мы видимъ, что при безпрерывномъ гомонѣ, писаньѣ, толкотнѣ и разговорахъ объ общемъ благѣ, о народѣ и т. д., ровно ничего человѣчески простого, нужнаго другимъ такъ же, какъ и мнѣ, не сдѣлано" (II т. 518 ст.)
Даже въ высшемъ и лучшемъ проявленіи Тяпушкиной души, въ работѣ совѣсти, явно звучатъ тѣ же мотивы гипноза личности, сдавленности и съуженности ея, желаніе подчиниться чему-то по стороннему, не отъ насъ пришедшему "чужому дѣлу, чужой работѣ". "Я самъ "съуженъ", говоритъ Тяпушкинъ, и всѣ мои наблюденія "съужены" какъ разъ на этой неизбѣжности "пропасть" не за свое, а за что-то, отъ чего мнѣ ни тепло, ни холодно, и т. п., или нѣтъ, холодно! Ужасъ даже какъ холодно!" (445, II) {Тяпушкина радуетъ и ободряетъ эта его "съуженность" и радость его понятна въ виду тѣхъ "наглядныхъ несообразностей" жизни, о которыхъ разсказывается въ "Волей-Неволей". Въ виду этихъ несообразностей, въ виду удивительной безсмыслицы и пошлости раздававшихся тогда протестовъ противъ мужика ("наконецъ нашли виноватаго") "съуженность" Тяпушкина, его даже дисгармоническая работа совѣсти выростаетъ до необычайно величественныхъ и внушительныхъ размѣровъ. Несомнѣнно, "съуженность" Тяпушкиной личности, обезличеніе ея ради работы совѣсти далеко, конечно, не одно и то же, что потерянность и атрофія личности у "Мишанекъ". Но все-таки и въ томъ и въ другомъ случаѣ налицо присутствуютъ формально одни и тѣ же элементы дезорганизаціи личности: отказъ отъ своей воли, тягота собственнымъ "я", постороннее внушеніе и отсутствіе гармонической полноты и сознательности, въ обоихъ случаяхъ сознательное личное начало ослаблено до послѣдней степени.}. Такимъ образомъ, усиленной работѣ совѣсти Тяпушкина недостаеть гармонической полноты, внутренней цѣльности, она не сливается со всѣмъ существомъ Тяпушкина органически, безраздѣльно. "Печаль о не своемъ горѣ" у "дѣвушки строгаго, почти монашескаго типа" была гармонически слита "съ ея личностью, собственною ея печалью, не давая возможности проникнуть въ ея душу, въ ея мысль, даже въ сонъ ея, чему-нибудь такому, что бы могло "не подойти", нарушить гармонію самопожертвованія". Не та работа совѣсти у Тяпушкина, она лишена гармоничности. "Въ минуты отчаянія, жалуется онъ, мнѣ приходили мрачныя мысли". Въ его душу проникаетъ желаніе смерти своему ребенку. "Терзаясь между полной невозможностью сдѣлать смѣлымъ и разностороннимъ мое я и глубокой жаждой жертвы въ пользу невѣдомаго еще, но несомнѣнно праваго, всеобще-необходимаго дѣла, я волей-неволей иногда приходилъ къ мысли, что виновникъ моихъ мукъ, виновникъ пробужденія моихъ личныхъ несовершенствъ -- онъ, этотъ ребенокъ..." (518, II). "На первыхъ же порахъ, когда это маленькое существо потребовало отъ меня "отчета" въ силѣ и правѣ собственной моей личности, я моментально впалъ въ какое-то невозможное состояніе. Я вчера еще, даже сейчасъ, готовъ погибнуть тамъ "за нихъ", за насъ, за общую гармонію, за общественное благообразіе и справедливость, но отстаивать эту гармонію для себя -- не могу! А вотъ именно этого-то и потребовалъ ребенокъ, этотъ невольный и самый неснисходительный пробудитель моего личнаго вопроса и личнаго интереса... "Тамъ", работая вообще за "гармонію", въ которой я лично ничего не означаю и ни за что лично не отвѣчаю, зная только, что эта работа -- дѣло справедливое, я не чувствителенъ ни къ какимъ ударамъ и язвамъ; здѣсь же, при дѣлѣ, которое требуетъ лично отъ меня отвѣта, я до чрезвычайности чувствителенъ, страдаю отъ малѣйшаго прикосновенія дѣйствительности, изнемогаю отъ малѣйшаго сознанія, что то или другое дѣло я долженъ дѣлать для себя.-- "Мнѣ не нужно, -- вопію я:-- такихъ широкихъ правъ, такой смѣлости жить на бѣломъ свѣтѣ! я такъ, какъ-нибудь самъ-то, а вотъ для общаго дѣла..." Но маленькое существо требуетъ этихъ правъ для себя и совершенно меня уничтожаетъ" (510, II).
Такимъ образомъ, кромѣ отсутствія гармоничности, работа совѣсти сопровождается у Тяпушкина еще утратой сознательной личной отвѣтственности за свое "я", отказомъ отъ своей личности. Учеловѣка, "выпрямленнаго во весь свой истинно-человѣческій ростъ", котораго "даетъ чуять Венера Милосская", личность не теряется передъ голосомъ совѣсти, самопожертвованіе не убиваетъ въ ней личной самостоятельности и сознательности. У "дѣвушки строгаго, почти монашескаго типа", какъ и вообще у настоящей, внутренне-цѣльной интеллигенціи, "печаль о не своемъ горѣ" становится личной печалью, сливается съ ней воедино, но не уничтожаетъ самую личность, не подавляетъ ее, не подчиняетъ ее до обезличенія чему-то внѣшнему, постороннему, невѣдомо откуда нагрянувшему. Напротивъ, здѣсь чужое для личности становится своимъ, лично ей близкимъ, гармонически съ нею слитымъ. Самопожертвованію личности сообщается здѣсь не только гармонія, но и сознательность. Человѣкъ сознаетъ себя самимъ собой за чуждымъ, повидимому, дѣломъ, служитъ ему сознательно и гармонически, безъ отказа отъ своей личности, безъ гипноза воли. Онъ не топитъ свою личность въ чуждомъ ему дѣлѣ, лишь бы освободиться отъ тяготы собственнаго "я". Чужое дѣло гармонически и сознательно сливается съ своимъ собственнымъ, личнымъ.