Альтруизмъ Успенскаго -- альтруизмъ гармоническій и сознательный.
Печаль о не своемъ, о всечеловѣческомъ горѣ -- вотъ основная, доминирующая, нота морали Успенскаго. Ее же онъ усмотрѣлъ въ знаменитой Пушкинской рѣчи Ѳ. М. Достоевскаго.
Эту загадочную по своему дѣйствительному значенію рѣчь Успенскій понялъ по-своему. Въ статьѣ "Пушкинскій праздникъ", которая представляетъ одинъ изъ блестящихъ перловъ русской публицистики {Въ III томѣ. Особенно талантливо продолженіе ея въ статьѣ "Секретъ". Здѣсь читатель воочію убѣдится, что можетъ сдѣлать художественный талантъ, отданный на служеніе опредѣленной политической идеѣ и общественно литературной партіи. Публицистъ здѣсь сознательно властвуетъ надъ художникомъ, давая опредѣленное назначеніе таланту. Это сообщаетъ полемическимъ стрѣламъ Успенскаго страшную боевую силу. Удивительная мощь пера, сознательно направленнаго къ опредѣленной цѣли, властно захватываетъ читателя, страстно трепещущая, беззавѣтная искренность неудержимо влечетъ къ себѣ.}, Успенскій передаетъ впечатлѣніе, которое произвела на него рѣчь Достоевскаго на праздникѣ Пушкина. Впечатлѣніе, вынесенное отъ только что прослушанной рѣчи, рѣзко противорѣчитъ тому, что Успенскій прочелъ на другой день, когда Пушкинская рѣчь появилась напечатанной въ "Московскихъ Вѣдомостяхъ". Оказалось, что по - своему поняли рѣчь Достоевскаго весьма различные представители весьма различныхъ направленій, каждый поспѣшилъ увидѣть въ этой рѣчи апологію завѣтныхъ, дорогихъ своихъ идей, такую апологію, которой при ближайшемъ разсмотрѣніи тамъ не оказывалось.
И Успенскій въ своемъ пониманіи и толкованіи Пушкинской рѣчи прежде всего отразилъ самого себя, свой собственный нравственный обликъ.
Читатель, знакомый съ Пушкинской рѣчью, очень хорошо, конечно, помнитъ восторженныя слова Достоевскаго о типѣ русскаго скитальца, томящагося по всемірному, всечеловѣческому счастію и всеобщему успокоенію. Скиталецъ этотъ, изображенный Пушкинымъ сначала въ образѣ Алеко, затѣмъ Евгенія Онѣгина, не перестанетъ быть страдальцемъ, самомученикомъ до тѣхъ перъ, пока не обрѣтетъ утоленія своей міровой тоски о всечеловѣческомъ счастіи. "На меньшемъ онъ не помирится!" Послѣднія подлинныя слова Достоевскаго были покрыты при чтеніи рѣчи градомъ безумныхъ рукоплесканій слушателей. Успенскій же услышалъ здѣсь оправданіе міровой задачи русской интеллигенціи, оправданіе ея трепетныхъ, вѣчно рвущихся, вѣчно неудовлетворенныхъ альтруистическихъ порывовъ и стремленій, настоящую, заслуженную оцѣнку неугомонно работающей, гигантски развитой совѣсти русскихъ страдальцевъ, ихъ святой тоски по всеобщему, всечеловѣческому успокоенію. "Какъ было не привѣтствовать г. Достоевскаго, -- пишетъ Успенскій, -- который въ первый разъ въ теченіе почти трехъ десятковъ лѣтъ съ глубочайшей искренностью рѣшился сказать всѣмъ изстрадавшимся за эти трудные годы:-- "Ваше неумѣніе успокоиться въ личномъ счастьѣ, ваше горе и тоска о несчастіи другихъ и, слѣдовательно, ваша работа, какъ бы несовершенна она ни была, на пользу всеобщаго благополучія есть предопредѣленная всей вашей природой задача, -- задача, лежащая въ сокровеннѣйшихъ свойствахъ нашей національности" (348, III). Въ рѣчи Достоевскаго Успенскій нашелъ какъ разъ подтвержденіе завѣтной и излюбленной идеи Тяпушкина "о необходимости "пропасть" во имя чужого дѣла, чужой работы". Она, казалось, несомнѣнно убѣждала, что стремленіе къ самопожертвованію есть нѣчто органическое, нравственно-необходимое, гармонически сросшееся съ самой природой русскаго интеллигентнаго человѣка, этого страдальца тоскующаго по всеобщему, всечеловѣческому и міровому успокоенію. "И, что главное, міровая задача успокоенія только въ міровомъ счастіи, въ сознаніи всечеловѣческаго успокоенія есть не фальшивая или праздная фантазія скучающаго, шатающагося безъ дѣла, хотя бы и малаго человѣка, но, напротивъ, составляетъ черту русской натуры, вполнѣ органическую (346, III).
"Слова о неизбѣжности для всякаго русскаго человѣка жить, страдая скорбями о всечеловѣческихъ страданіяхъ", вотъ что врѣзалось главнымъ образомъ въ память Успенскаго при слушаніи Пушкинской рѣчи, вотъ что вызвало его горячее сочувствіе и глубоко залегло въ душу; незамѣченные же дефекты, подводные камни, цѣлая сѣть запрудъ въ видѣ всевозможныхъ оговорокъ, двусмысленностей... все это сказалось только "на другой день" по прочтеніи, тогда же открылся и "секретъ".
Я остановился на впечатлѣніяхъ, вынесенныхъ Успенскимъ отъ Пушкинской рѣчи, чтобы еще сильнѣе подчеркнуть его гармоническій альтруизмъ, его жажду внутренней гармоніи и сознательности въ самоотверженномъ служеніи "народному дѣлу".
Успенскій искалъ "гармоніи самопожертвованія", и это сообщаетъ своеобразный, рѣзко индивидуальный колоритъ его неугомонной работѣ совѣсти, его высочайшему альтруизму.
Весьма характерно для Успенскаго, что работа совѣсти у него -- не только моральный лозунгъ времени, не только нравственная обязанность, но и историческая необходимость, охватывающая сознаніе съ властной принудительностью естественнаго, стихійно-непреодолимаго процесса природы. Отсюда и тѣсная психологическая связь между ослабленіемъ личнаго начала и усиленной работой совѣсти. "Жить, страдая скорбями о всечеловѣческихъ страданіяхъ", представляется облегченіемъ тягостной ноши собственнаго "я", въ самопожертвованіи явно указываются. элементы "съуженности" личности, стремленія забыться, не чувствовать бремени самосознанія.
Въ запискахъ Тяпушкина ("Волей-Неволей") психологическая связь альтруизма съ ослабленіемъ личности особенно рѣзко подчеркивается. Здѣсь самопожертвованіе цѣликомъ сводится къ стремленію отдѣлаться отъ своего "я", потопить его въ "большомъ, справедливомъ дѣлѣ". "То, что называется у насъ всечеловѣчествомъ и готовностью самопожертвованія, вовсе не личное наше достоинство, и дѣло исторически для насъ обязательное, и не подвигъ, которымъ можно хвалиться, а величайшее облегченіе отъ тяжкой для насъ необходимости быть просто человѣчными и самоуважающими. Сами мы привыкли, и насъ пріучила къ этому вся исторія наша, не считать себя ни во что, сами мы поэтому можемъ относительно себя лично допустить и перенести всякую гадость, помириться со всякимъ давленіемъ, вліяніемъ, поддаться всякому впечатлѣнію: "намъ лично ничего не нужно". Добиваться своего личнаго благообразія, достоинства и совершенства намъ трудно необыкновенно, да и поздно. "Уведи меня въ станъ погибающихъ", вопіетъ герой поэмы Некрасова "Рыцарь на часъ". И въ самомъ дѣлѣ: лучше увести его туда, а не то, оставьте-ка его съ самимъ собой, такъ вѣдь онъ отъ какого-нибудь незначительнаго толчка того и гляди шмыгнетъ въ станъ "обагряющихъ руки въ крови". Тургеневская Елена въ "Наканунѣ" говоритъ:-- "Кто отдался весь, весь, тому горя мало... тотъ ужъ ни за что не отвѣчаетъ. Не я хочу... то хочетъ!" Видите, какое для насъ удовольствіе не отвѣчать за самихъ себя, какое спасеніе броситься въ большое справедливое дѣло, которое бы поглотило наше я, чтобъ это и не смѣло хотѣть, а иначе... оно окажется весьма мучительнымъ для собственнаго своего обладателя. Иначе оно -- "горе"... Горе мало не отвѣчать за себя, имѣть возможность забыть себя, сказавъ: не я хочу, то хочетъ" (516, II).