И вся эта безсвязная груда впечатлѣній тяжелой и неловкой массой наваливается на душу городского обывателя, гнететъ его сознаніе, комкаетъ и обезсиливаетъ. И здѣсь неожиданности и нелѣпости, нагромождаясь другъ на друга, причудливо переплетаясь между собой, образуютъ въ общей свалкѣ общественныхъ отношеній города что-то безформенное, несуразное, чуждое личности и угрожающее ей, какое-то уродливое чудовище, внушающее отвращеніе и скуку. "Крайняя разнородность, полная разорванность явленій, которыхъ невольно должна касаться ваша мысль въ продолженіи хотя одного дня, къ вечеру этого дня истомляетъ васъ, разслабляетъ. Приходится неожиданно думать о неожиданныхъ вещахъ и неожиданно прекращать случайно начатую мысль, ради чего-нибудь также неожиданнаго, а въ результатѣ -- нуль, скука, досадная зѣвота"... {I, 503.}.
II.
Теперь мы переходимъ къ самому сложному проявленію обезличивающей тенденціи общественнаго процесса въ переходномъ періодѣ русской жизни -- къ своеобразному заболѣванію и омертвѣнію интеллигентной души подъ вліяніемъ неудержимаго напора "новыхъ временъ, новыхъ заботъ". Эта тема въ произведеніяхъ Успенскаго разработана съ особенной тщательностью и тонкостью анализа. Успенскій столько же великій художникъ народной жизни, сколько писатель интеллигенціи, геніальный знатокъ и изумительный тонкій аналитикъ интеллигентской души. Онъ -- самый любимый, самый дорогой писатель истиннаго русскаго интеллигента потому, что научилъ его понимать народную жизнь, съ любовнымъ вниманіемъ и затаенной надеждой "смотрѣть на мужика" ("смотрите* на мужика...-- передаетъ его трепетную, волнующую рѣчь В. Г. Короленко.-- Все-таки надо смотрѣть на мужика"). Но не меньшая и, думается мнѣ, безсмертная заслуга Глѣба Ивановича, -- заслуга эта будетъ жить, пока жива русская интеллигенція, -- въ томъ, что онъ научилъ русскаго интеллигентнаго человѣка понимать самого себя; онъ вскрылъ передъ нимъ всю сложность тонкихъ и запутанныхъ узоровъ собственной его интеллигентской души, обнажилъ ея глубочайшія извилины, открылъ ея тайники и закоулки. И сдѣлалъ это любя, нѣжно и бережно касаясь наболѣвшихъ язвъ внутренняго міра интеллигента, не пряча ихъ, но и не обманывая себя, не допуская никакихъ сдѣлокъ съ совѣстью, никакихъ насъ возвышающихъ обмановъ. Онъ много любилъ русскаго интеллигентнаго человѣка, много болѣлъ его болью, много печалился его печалью, и слишкомъ серьезно понималъ его задачи, чтобы не хотѣть и здѣсь "выяснить дѣло его въ самой строгой безпристрастности и, если угодно, безстрашіи". Для русской интеллигенціи Успенскій былъ свой, близкій человѣкъ, быть можетъ, самый близкій и самый родной ея страждущему сердцу писатель, наиболѣе чутко отзывающійся на тончайшія, интимнѣйшія, неуловимыя движенія ея души; онъ умѣлъ правдивой суровостью своего анализа прикасаться къ ея ранамъ и вывихамъ, потому что дѣло интеллигенціи было его собственнымъ, роднымъ ему, прямо личнымъ его дѣломъ.
Нѣтъ, я лгать не хочу -- не случайно тебя
Я суровымъ упрекомъ моимъ оскорбилъ;
Я обдумалъ его,-- но обдумалъ любя,
А любя глубоко, -- глубоко и язвилъ.
Этими словами прекраснаго лирическаго отрывка Надсоновскаго стихотворенія можно формулировать трепетно-любовное, нѣжно-заботливое отношеніе Г. И. Успенскаго къ русской интеллигенціи; ни къ одному изъ современныхъ разоблачителей и отрицателей интеллигенціи слова эти не подошли бы въ такой мѣрѣ, какъ къ Успенскому, потому что ихъ критика интеллигенціи выходитъ не изъ тѣхъ уже основаній, какъ у Успенскаго, этого самаго законченнаго художника-интеллигента, въ специфическомъ, облагороженномъ такими людьми, какъ онъ, значеніи этого слова.
Досадная путаница и безтолковая свалка явленій, произведенная повсюду въ по-реформенномъ періодѣ русской жизни внезапностью переворота и неуступчивой живучестью старыхъ крѣпостническихъ пережитковъ, "хочешь-не-хочешь" отразилась и на психологіи интеллигента разныхъ типовъ и оттѣнковъ. Въ очеркѣ "Неплательщики", изъ серіи "Новыя времена, новыя заботы", Успенскій подробно разсматриваетъ своеобразныя отложенія, которыя образовались во внутреннемъ мірѣ "провинціальнаго интеллигентнаго неплательщика" подъ дружнымъ натискомъ надвигающихся новыхъ идей и новыхъ отношеній, "волей-неволей" увлекающихъ на своемъ пути обломки дореформенныхъ формацій.
"Безъ всякихъ преувеличеній можно сказать, что состояніе духа лучшаго экземпляра современнаго провинціальнаго интеллигентнаго неплательщика поистинѣ ужасное"! {I т. 507.} Внимательно анализируя это "состояніе духа" на основаніи богатѣйшаго матеріала своихъ наблюденій, собранныхъ въ "памятной книжкѣ", художникъ находитъ, что "корень и источникъ положенія, опредѣляемаго въ концѣ концовъ словомъ "ужасный", все-таки -- та же "случайность". Въ мірѣ внутренней, душевной жизни интеллигента "случай все помялъ, все испугалъ, на все прикрикнулъ и прикрикнулъ основательно. Ослабленный и испуганный внутри себя, интеллигентный неплательщикъ стоитъ у разслабленнаго дѣла, знаетъ это, видитъ, какъ это пусто и пошло, каждую минуту чувствуетъ, если не всю пошлость положенія, то уже всю его холодную пустоту, и стоитъ потому, что "по крайней мѣрѣ" -- вѣрный кусокъ хлѣба!.. Жить въ постоянной атмосферѣ "не настоящаго", "не заправскаго", дышать постоянно воздухомъ "неискренности" -- и все потому, что только при такихъ условіяхъ неплательщику дается возможность жить -- это чистое мученіе!.." {I т. 516.} Гдѣ же та сила, которая заставляетъ этого интеллигентнаго неплательщика вращаться вокругъ и около пустого мѣста? "Кто и что превратило его въ интеллигентный гвоздь, который вбиваетъ на извѣстное мѣсто посторонняя рука и который оказывается способнымъ держать все, что эта посторонняя рука на него ни повѣситъ? О, глядя на этотъ гвоздь, глядя на то, какъ, интеллигентно ворча что-то, онъ все-таки продолжаетъ крѣпко сидѣть тамъ, гдѣ его вбили, негодованіе, боль, скорбь, гнѣвъ и слезы задушили бы, замучили бы сразу человѣка, рожденнаго внѣ случайностей нашей жизни, но мы, рожденные тутъ, въ самомъ центрѣ пустого мѣста, не умѣемъ ни плакать, ни негодовать столь глубоко, тѣмъ болѣе, что у насъ есть ключъ къ этому явленію. Этотъ ключъ -- все тотъ же случай" {I т., 512.}. И эта мука мученическая интеллигентской неправды несравненно хуже, тоже незавиднаго, положенія деревенскаго плательщика, хуже невзрачнаго крестьянскаго житья. "Распоясовскій обыватель, -- пишетъ Успенскій, -- рѣшительно не можетъ, да и не долженъ завидовать интеллигентному неплательщику; дѣла, за которыя этотъ неплательщикъ получаетъ готовыя денежки, -- въ сущности не дѣла, а какія-то рубища, которымъ надобно придавать благоприличный видъ, какая-то толкотня около и вокругъ почти пустыхъ мѣстъ съ обязательствомъ придавать имъ видъ воздѣланныхъ полей; на мой взглядъ, куда не сладка такимъ путемъ достающаяся копѣйка!.. Тратить всю жизнь невзаправду, уставать отъ хлопотъ вокругъ пустого мѣста -- да этакой муки не вознаградить никакими деньгами..." {I т. 511.}. Вся жизнь интеллигентнаго неплательщика сдавлена въ тискахъ "вѣрнаго куска хлѣба", вся его личность заѣзжена чужимъ дѣломъ, съ самой личностью никакой живой связи не имѣющимъ; "то, что съ нимъ случилось, отняло у него охоту цѣнить свою мысль, свои симпатіи, отучило его даже слушаться своей натуры, того, что безъ его вѣдома прирождено ему"... {I т. 514.} "Въ атмосферѣ "ненастоящаго", "незаправскаго" нѣтъ минуты веселья, нѣтъ здоровья, нѣтъ дѣла, нѣтъ сознанія простого покоя... Всякаго что-то точитъ, вертитъ въ душѣ, особливо когда этотъ всякій остался одинъ самъ съ собой и улучилъ минутку, когда можетъ если не лгать прямо, то хоть не вывихивать себя, что почти составляетъ всеобщую привычку..." {I т. 517.} "Точитъ" и "вертитъ" въ душѣ интеллигентнаго человѣка потому, что рядомъ со всяческой скверной, свившей себѣ прочное гнѣздо въ его внутреннемъ мірѣ, рядомъ съ мерзостью запустѣнія, вопреки всяческому "дармоѣдству" и "дармобытію", въ душѣ его обнаруживается неугасимая жажда "сущей правды", и вотъ эта-то жажда "сущей правды" и не позволяетъ интеллигентному человѣку успокоиться около "пустого мѣста", на гармоніи свинскаго состоянія; душевное равновѣсіе его безвозвратно потеряно, его вѣчно что-то гложетъ, точитъ, мутитъ... Отсюда всевозможныя язвы, нарывы, червоточины и нагноенія въ его внутреннемъ мірѣ. Не вмѣщая въ себя "сущей правды", интеллигентъ, тѣмъ не менѣе, не можетъ и отказаться отъ нея, разъ навсегда успокоившись на неправдѣ своего существованія, отсюда заболѣванія "сущею правдой".