"На Руси факты заболѣванія сердца "сущею правдою", -- говоритъ Успенскій въ очеркѣ "Хочешь-нехочешь" -- составляютъ почти всеобщее явленіе: захватываютъ почти сплошь весь неплательщичій міръ, да и къ плательщикамъ иной разъ перебираются. Но при такомъ сплошномъ заболѣваніи движеніе во имя сущей правды въ общемъ не имѣетъ у насъ той чистоты, ясности, естественности, какую имѣютъ факты подобнаго заболѣванія на Западѣ, -- а постоянно или, по крайней мѣрѣ, очень и очень часто заключаетъ въ себѣ подмѣсь совершенно неидущихъ къ сущности движенія осложненій, подмѣсь иной разъ просто скверную или просто смѣшную. Такія червоточины въ движеніяхъ отечественной мысли происходятъ, разумѣется, все отъ того же "случая". Этотъ всемогущій случай не только властвуетъ надъ отечественнымъ карманомъ, но распоряжается и совѣстью" {I т. 519-520.}.
Откуда же берется эта страшная подавляющая сила случая въ человѣческой жизни, что даетъ этому слѣпому случаю такую громадную, безконтрольную, всесокрушающую власть въ людскихъ отношеніяхъ, что дѣлаетъ общественную жизнь людей стихійнымъ и безличнымъ процессомъ, не зависящимъ отъ личнаго сознанія и личной воли, полнымъ самыхъ нелѣпыхъ неожиданностей и раздирающихъ душу противорѣчій?
Психологическая основа всѣхъ этихъ ужасовъ, основа безграничной власти случая въ русской жизни, во всѣхъ проявленіяхъ, -- незрѣлость, безсиліе личности у русскаго человѣка. Въ русскомъ человѣкѣ, въ точномъ смыслѣ слова, даже еще нѣтъ личности, она стерта, подавлена, дезорганизована, она во власти чужой воли, постороннихъ, часто безличныхъ внушеній, невѣдомо откуда идущихъ приказовъ и требованій. Самостоятельность, сознательность рѣшеній за свой собственный страхъ и рискъ ею утрачены, способность отвѣчать за себя, способность уважать себя въ ней до послѣдней степени ослаблена, она не умѣетъ быть сама собой. Стремленіе жить по своей собственной волѣ, повинуясь личнымъ своимъ желаніямъ и рѣшеніямъ, здѣсь безсмысленно изнасиловано. Человѣкъ обезличенъ, заѣзженъ, замордованъ. Своя личность ему въ тягость, онъ ощущаетъ ее какъ постороннее бремя, какъ больное мѣсто, о которомъ приходится постоянно думать, которое постоянно стѣсняетъ, непріятно напоминая о себѣ, мучительно угнетаетъ и давитъ.
Тяготясь своей личностью, какъ больнымъ мѣстомъ, русскій человѣкъ всюду стремится освободиться отъ нея, отказаться отъ личной отвѣтственности, отъ своей воли и собственнаго рѣшенія. Хочется ему не чувствовать себя, какъ больному хочется не чувствовать своего больного мѣста, хочется отдаться чему-то внѣшнему, лежащему внѣ собственнаго сознанія и личной воли, опереться на постороннія плечи, чтобы самому за себя не отвѣчать, отъ себя не зависѣть. Слабое развитіе личности постоянно вынуждаетъ русскаго человѣка силиться выйти изъ своихъ естественныхъ границъ, прямымъ слѣдствіемъ чего бываютъ или ненормальныя вздутія и припухлости разболѣвшейся чести, или язвы, раны и впадины болѣзненно-ущемленной совѣсти.
Въ обоихъ случаяхъ заболѣванія личности образуются на почвѣ слабости и безсилія ея справиться съ могучимъ напоромъ усложняющихся требованій жизни. Въ иныхъ случаяхъ незрѣлая личность, стремясь отвѣтить на непосильные запросы этой жизни сверхъестественными чрезмѣрными усиліями, не выдерживаетъ напряженія, надрывается и падаетъ въ объятія могучаго потока невѣдомо куда и по чьей волѣ несущихся волнъ, отдаваясь во власть безконтрольно хозяйничающаго случая, безличныхъ общественныхъ стихій, безудержно разгулявшихся съ вторженіемъ въ русскую жизнь "новыхъ временъ, новыхъ заботъ".
Основную причину этого смятенія потерянной личности, этого ея испуга самой себя, Успенскій усматриваетъ въ крѣпостномъ правѣ. Грандіозныя броженія, вызванныя въ русской жизни этимъ историческимъ событіемъ, образовали собой ту специфическую канву хронически переходнаго времени, на которой всемогущій безглазый случай въ стихійной работѣ своей ткетъ причудливые, безмысленно-уродливые узоры людскихъ отношеній, слагающихся въ итогѣ въ цѣлую картину безтолковой сумятицы жизни. Всюду въ этой картинѣ бросаются въ глаза "всевозможныя искалѣченія человѣческаго существа", всевозможныя заболѣванія личности, "болѣзни русскаго сердца". "Въ настоящей "болѣзни русскаго сердца" -- болѣзни, составляющей самую видную черту нашего времени, -- главную существенную роль играетъ, разумѣется, отмѣна крѣпостного права, т. е. отмѣна цѣлой крѣпостной философской системы" {I, 520--1.}. "Существенная черта этого новаго времени, -- говоритъ въ другомъ мѣстѣ Успенскій, -- необходимость жить своимъ умомъ, самому отвѣчать за самого себя, необходимость, осѣнившая сразу сотни тысячъ народу, благодаря крѣпостному праву со всѣми его многочисленнѣйшими развѣтвленіями, въ видѣ всевозможныхъ родовъ дармоѣдства и дармобытія, не имѣвшихъ ни возможности, ни силъ, ни умѣнья распознать въ себѣ образъ и подобіе Божіе" {I, 646--647.}. Въ одномъ изъ самыхъ сильныхъ разсказовъ Успенскаго "Голодная смерть" нѣкій фельетонистъ утверждаетъ, что "холопство, вбитое въ русскаго человѣка, -- главная причина и корень ненормальныхъ, безобразныхъ явленій современной дѣйствительности" {I, 647.}. Это мнѣніе фельетониста Успенскій называетъ "несомнѣнно одностороннимъ". Несмотря на эту и другія оговорки, собственныя разсужденія художника представляются тончайшей разработкой этого слишкомъ обще и грубо формулированнаго положенія. Въ другихъ произведеніяхъ Успенскаго мы находимъ богатѣйшія художественныя иллюстраціи къ спѣшно высказаннымъ соображеніямъ этого фельетониста. "Русскій человѣкъ, -- утверждаетъ фельетонистъ Успенскаго, -- до такой степени лично уничтоженъ, что совершенно отвыкъ видѣть въ себѣ человѣка", отвыкъ цѣнить личность въ себѣ и другихъ. "Этотъ замордованный русскій человѣкъ цѣнитъ въ глубинѣ души только жестокость, несчастіе, палку; полагаетъ плотью и кровью своей, что нѣчто постороннее, жестокое, трудное и, главное, мало или даже почти непонятное есть его единственные и самые подлинные жизненные руководители, его судьба, предопредѣленіе". Этотъ замордованный русскій человѣкъ естественно долженъ былъ потеряться передъ требованіемъ "новыхъ временъ" -- самому отвѣчать за себя, жить собственнымъ умомъ и собственной волей. Этой способности не оказалось у него. Отсюда потеря "русскимъ человѣкомъ почвы подъ ногами, потеря имъ сознанія законности и цѣли своего существованія, охватывающая его въ минуты, когда надъ нимъ не гремятъ громы небесные, когда его "не пужаютъ" справа и слѣва". Эти свои разсужденія разсказчикъ снабжаетъ очень выразительными примѣрами вопіющихъ психологическихъ противорѣчій, образующихся на почвѣ душевнаго распада и замордованности личности. Въ произведеніяхъ Успенскаго имѣется богатѣйшій матеріалъ для изученія всевозможныхъ видовъ заболѣванія личности, начиная отъ самыхъ грубыхъ, примитивныхъ ея формъ, всѣмъ бросающимся въ глаза вродѣ замордованности, и кончая тончайшими и сложнѣйшими формами заболѣванія интеллигентской души. Усмотрѣть въ нихъ все ту же замордованность, то же угнетеніе личности, унаслѣдованное отъ крѣпостной формаціи и усложненное вліяніями переходнаго времени, можно было только при исключительныхъ данныхъ въ высшей степени чуткой болѣзненно-утонченной душевной организаціи Глѣба Ивановича Успенскаго. Ищущій гармоніи, тоскующій по крѣпкой, устойчивой правдѣ, по внутреннему покою, но вѣчно неуравновѣшенный, безпокойный талантъ Успенскаго какъ нельзя болѣе подходилъ къ этой темѣ, къ этой родной ему, но мучительной и больной драмѣ интеллигентской души въ ея высшихъ, усложненныхъ и облагороженныхъ глубочайшимъ страданіемъ и трепетнымъ исканіемъ правды проявленіяхъ. Успенскій былъ именно тѣмъ "большимъ художникомъ, съ большимъ сердцемъ", который требовался, по его мнѣнію, серьезностью задачи.
"Большого художника, съ большимъ сердцемъ ожидаетъ полчище народу, заболѣвшаго новою, свѣтлою мыслью, народа немощнаго, изувѣченнаго и двигающагося волей-неволей по новой дорогѣ и несомнѣнно къ свѣту. Сколько тутъ фигуръ, прямо легшихъ пластомъ, отказавшихся идти впередъ, сколько тутъ умирающихъ и жалобно воющихъ на каждомъ шагу, сколько бодрыхъ, смѣлыхъ, настоящихъ, сколько злыхъ, оскалившихъ отъ злости зубы. И все это -- рвущееся съ пути, разбѣшенное, немощное, все это рвется съ дороги только потому, что это -- новая дорога, новая мысль, и злится только потому, что не можетъ или не хочетъ помириться съ новой мыслью. Словомъ, все это скопище терзается или радуется и смѣло идетъ впередъ потому только, что надъ всѣмъ тяготѣетъ одна и та же болѣзнь сердца, боль вторгнувшейся въ это сердце правды, убивающая и мучающая однихъ и наполняющая душу другихъ несокрушимой силой. Минута, ожидающая сильный, могучій талантъ, который, несомнѣнно, долженъ родиться среди такой массы глубокихъ сердечныхъ страданій {I, 521.}.
И "сильный, могучій талантъ" родился "среди такой массы глубокихъ сердечныхъ страданій". Такимъ талантомъ, "сильнымъ и могучимъ", повторяю, былъ самъ Успенскій. Живо воспринимая и внимательно изучая противорѣчія жизни, поскольку они отлагаются во внутреннемъ мирѣ личности. Успенскій глубоко вскрылъ внутреннія раны, вывихи и язвы болящей интеллигентской души, тоскующей, смятенной, заблудившейся въ себѣ самой. Анализируя различныя формы заболѣванія личности русскаго человѣка во всѣхъ сферахъ русской жизни, онъ съ особенной тщательностью и любовнымъ участіемъ изучилъ внутренній миръ именно интеллигентской личности. Въ результатѣ этого анализа мы имѣемъ цѣлую галлерею всевозможныхъ вывихнутыхъ, расколотыхъ, искалѣченныхъ интеллигентовъ, съ внутреннимъ дребезжаніемъ отъ душевнаго распада, въ постоянной борьбѣ съ самими собой, съ тяжелымъ бременемъ собственной личности. "Кто не знаетъ, -- восклицаетъ Успенскій, -- этого визгу о собственномъ ничтожествѣ, этого воя о собственной немощи, ежеминутно оглашающихъ дни наши то тамъ, то сямъ?" {I, 522.}. Эта душевная маята, эта тягота самимъ собой исходитъ, главнымъ образомъ, отъ внутренняго вывиха, отъ саморазлада, постояннаго боренія съ собственной совѣстью. "Вся бѣда этого народа заключается почти только въ борьбѣ съ самимъ собой, съ собственными ненужными, мѣшающими освѣженному сознанію старыми привычками" {I, 526.}.
Не охватывая всего неисчерпаемаго разнообразія "всевозможныхъ искалѣченій человѣческаго существа", выставленныхъ Успенскимъ въ его произведеніяхъ, всего этого скопища разнаго рода "визжащихъ фигуръ", о которыхъ кричитъ его "памятная книжка" ("Новыя времена, новыя заботы"), оставляя въ сторонѣ очень многіе виды "всѣхъ этихъ больныхъ, страждующихъ, стонущихъ и проклинающихъ", намъ придется сосредоточить свое вниманіе только на нѣкоторыхъ формахъ душевнаго вывиха, на высшихъ проявленіяхъ заболѣваній личности. Молчаніемъ придется обойти также и здоровыхъ, настоящихъ, "заправскихъ" людей, поднявшихся въ естественную величину своего роста и легко, весело гармонически-свободно и безболѣзненно проявляющихъ свою личность. Какъ здоровый человѣкъ не чувствуетъ своего здоровья, такъ не чувствуютъ они собственной личности. Иго ихъ благо и бремя ихъ легко, потому что живутъ они по вольной волѣ, въ полномъ согласіи разума, чувства и дѣла, въ устойчивомъ равновѣсіи духа. Не теряя душевнаго равновѣсія, въ полной гармоніи съ собой, они вмѣщаютъ "сущую правду", какъ свою собственную природу, свободно и стихійно.
Въ другомъ мѣстѣ {"Два очерка объ Успенскомъ и Достоевскомъ". "Глѣбъ Ив. Успенскій" стр. 19 и далѣе.} мы пытались раздѣлить всю дисгармоническую ненастоящую интеллигенцію Успенскаго на двѣ категоріи: внѣшнерасколотыхъ и внутреннорасколотыхъ. Первые "расколоты на двое между гуманствомъ мыслей и дармоѣдствомъ поступковъ", но расколотость эта видна только съ наружной стороны, извнѣ; сами же они, внутри себя, этой расколости подчасъ вовсе не замѣчаютъ, а если въ томъ или другомъ случаѣ и замѣчаютъ, то это сознаніе очень часто не мѣшаетъ имъ чувствовать себя превосходно, въ высшей степени уравновѣшенно. Вопіющее противорѣчіе высокихъ мыслей и низкихъ дѣлъ, больно бьющее по нервамъ и ущемляющее сознаніе посторонняго наблюдателя, часто вовсе не достигаетъ ихъ собственнаго сознанія, они поднимаются порой въ своей расколотости до своеобразной гармоніи, уродливой и для посторонней чуткой совѣсти совершенно невыносимой. Таковъ очень яркій въ этомъ смыслѣ герой "Прогулки", сюда относятся "Умерла за направленіе", "Наблюденія одного лѣнтяя", "Малые ребята", "Спустя рукава" и очень многіе другіе разсказы. Особенно много расколотыхъ съ наружной стороны интеллигентовъ въ очеркѣ "Больная совѣсть". Таковъ "неокончательный" монахъ, лавирующій между монастыремъ и карьерой военной службы; агентъ "третьяго отдѣленія", взявшійся за свое "дѣло" въ разсчетѣ, что это "гнусное дѣло будетъ находиться въ рукахъ честнаго человѣка" и т. д. Эта невообразимая чехарда идей и понятій, это несуразное сцѣпленіе ничего общаго не имѣющихъ между собой поступковъ и мыслей въ одномъ лицѣ сопровождается, конечно, очень слабымъ развитіемъ въ немъ личнаго начала; это, разумѣется, тоже болѣзнь, болѣзнь отвратительная, но обнаруживается она только внѣшнимъ проявленіемъ, сами же больные очень часто не чувствуютъ и не хотятъ чувствовать себя больными. Не то внутренно-расколотые. Здѣсь страшныя противорѣчія дѣйствительности, далеко проникая во внутренній міръ, въ самую глубь душевной жизни личности, въ ея святая святыхъ, отлагаются въ формѣ мучительной душевной раздвоенности, вѣчной борьбы съ собой, доводящей личность до полной изнуренности, страшнаго душевнаго распада и опустошенія. Не справляясь сама съ собой, разъѣдаемая червоточиной тонкихъ, какъ паутина, душевныхъ противорѣчій, личность расколотаго интеллигента ослабляется, дезорганизуется, теряетъ власть надъ собой и способность отвѣчать за свои собственные поступки и дѣйствія. Съ внѣшней же стороны эти внутренно-расколотые интеллигенты чаще всего кажутся здоровыми и превосходными людьми,