Съ нѣкоторыми формами этого внутренняго душевнаго вывиха, какъ онъ изображается Успенскимъ, мы и будемъ имѣть дѣло въ слѣдующей главѣ, оставляя совершенно въ сторонѣ какъ внѣшнюю расколотость всевозможныхъ оттѣнковъ, такъ и здоровую "настоящую", "заправскую" жизнь всякихъ видовъ.
III.
Темная, стихійная власть случая, "жестокая безтолковщина" явленій жизни, опрокидывающая всякое свободное и сознательное проявленіе личности русскаго человѣка, забирается въ самые отдаленные тайники его души, въ самую глубь его внутренняго міра; и здѣсь, подъ ея умерщвляющимъ дѣйствіемъ, происходитъ омертвѣніе самыхъ высшихъ драгоцѣнностей души человѣческой, самаго ея цвѣта. Все разлагается, разъѣдается, безобразно уродуется и безжалостно комкается...
И Успенскому хочется уяснить, что "скрывается въ глубинѣ глубинъ этого непостижимаго явленія", хочется разгадать его тайну, хочется понять, объяснить, облегчить...
Отчего такъ усталъ, такъ ужасно усталъ русскій интеллигентный человѣкъ, отчего его жизнь, даже въ лучшихъ и благороднѣйшихъ своихъ проявленіяхъ, не радость для него, не счастіе, не воля-вольная, не бремя легкое, а страшная, зудящая болячка, "неизбывная вина и тяжкій грѣхъ", убійственная "тягота", "маята", "мертвая тоска" и усталость? Отчего не испытываетъ этотъ интеллигентный русскій человѣкъ той особенной "радости жить на свѣтѣ и видѣть себя человѣкомъ", "радости жить на свѣтѣ, безъ всякихъ объясненій и толкованій, дополненій и комментаріевъ", отчего онъ безпомощно кричитъ въ душевныхъ судорогахъ, безсильно изнываетъ въ собственныхъ противорѣчіяхъ? Отчего отъ жизни его не получается "впечатлѣнія красоты, выпрямляющей душу и говорящей измученному человѣку "не робѣй!"? Отчего онъ не приподнимется надъ землей, надъ "безнадежностью сутолоки жизни" во весь свой истинно-человѣческій ростъ, отчего не расправится во всю естественную мощь, красоту и гармонію своего человѣческаго существа, отчего онъ скомканъ, изуродованъ изуряющей ссорой съ самимъ собой, вѣчной гомозней внутри себя?
Всѣ эти вопросы и недоумѣнія постоянно волнуютъ и мучаютъ Успевскаго, не давая ему сколько-нибудь продолжительнаго успокоенія.
По своему душевному складу Г. И. Успенскій съ особенной чуткостью относился къ тѣмъ моральнымъ мотивамъ, въ основѣ которыхъ слышится работа совѣсти. Поэтому особенный интересъ его привлекали къ себѣ именно тѣ формы заболѣванія личности, которыя находятся въ той или иной связи съ работой совѣсти и ея всевозможными осложненіями. Работа совѣсти не была для Успенскаго только излюбленнымъ объектомъ художественной разработки, его влекли сюда также и субъективные мотивы собственнаго моральнаго сознанія; совѣсть {См. VI гл. моего очерка объ Успенскомъ.} была преобладающимъ моментомъ въ психикѣ самого Успенскаго. Тяпушкинъ, -- нѣкоторыя черты котораго, быть можетъ, имѣютъ автобіографическое значеніе не въ буквальномъ, конечно, смыслѣ фабулы, а въ смыслѣ душевныхъ переживаній, -- очень выразительно говоритъ о рѣшительномъ преобладаніи въ его психикѣ работы совѣсти съ самаго ранняго дѣтства: "я не ошибусь, если скажу, что въ ряду моихъ тяжкихъ воспоминаній -- воспоминаніе о тяготѣющемъ надъ всѣмъ родомъ людскимъ грѣхѣ, грѣхѣ, для меня хотя совершенно непонятномъ, непостижимомъ, но не подлежащемъ сомнѣнію, и о жестокомъ наказаніи, которое должно постигнуть всѣхъ насъ за этотъ тяжкій, неизбывный грѣхъ, воспоминаніе объ этихъ подробностяхъ адскихъ мученій, крюковъ, воткнутыхъ въ ребра, огня, полымя и смрада, несмотря на свою смутность, отдаленность, имѣло едва ли не самое сильное и важное значеніе для дальнѣйшей участи моего сердца. Можно положительно сказать, что я едва только вышелъ изъ утробы матери, какъ узналъ, что въ концѣ концовъ мнѣ предстоитъ крюкъ въ ребро и огонь, и что, кромѣ какой-то неизбывной вины и тяжкаго грѣха, нѣтъ ничего важнаго и значительнаго" {II. 492. }. Та же, съ болѣзненной напряженностью работающая совѣсть сказывается въ тѣхъ впечатлѣніяхъ, которыя получилъ Успенскій при своихъ столкновеніяхъ съ деревней -- съ народомъ; совѣсть здѣсь получаетъ своеобразный народническій изгибъ. Въ очеркахъ "Изъ деревенскаго дневвика" Успенскій разсуждаетъ объ "основной чертѣ производимаго деревней впечатлѣнія". Это прежде всего стыдливый испугъ, отъ котораго сердце щемитъ и ноетъ совѣсть, испугъ передъ "серьезной трудовой заботой, вѣющей отъ всей деревенской обстановки". "Эта трусливость передъ деревней, -- пишетъ Успенскій, -- слагается изъ внезапной устали, одолѣвающей васъ (еще только чутьемъ понимающаго и только издали подавляемаго размѣрами деревенскаго труда), изъ страха передъ вашимъ безсиліемъ и, къ чести вашей, изъ капельки стыда.-- "Легче, легче!" подавленное впечатлѣніями, вопіетъ все ваше существо, "чего-нибудь не такъ просто-правдиваго, не такъ утомительно-яснаго, не такъ кротко и покорно стыдящаго васъ..." {II. 6.}.
Любопытно отмѣтить, что проявленія совѣстливости у русскаго человѣка, обыкновенно болѣзненныя и очень своеобразныя, Успенскій чаще всего ставитъ въ тѣсную связь съ слабымъ развитіемъ личности у этого русскаго человѣка. Эта связь прослѣживается имъ съ замѣчательной глубиной и тонкостью художественнаго анализа. Среди всякихъ другихъ заболѣваній личности, среди всякихъ расколотостей и вывихнутостей это оригинальное сплетеніе крайней совѣстливости съ безличностью, съ испугомъ самого себя представляетъ особенный интересъ. Эта тѣсная связь совѣстливости съ подавленностью личности, "съ атрофіей сердца" и анестезіей души образуетъ очень сложную и очень чувствительную болѣзненную амальгаму высокаго, святого, въ высшей степени цѣннаго и живого съ удивительно низкимъ, безжизненнымъ, омертвѣлымъ, пугающимъ. Величайшее напряженіе лучшихъ идеальныхъ сторонъ человѣческой души, высокая идейность рядомъ съ устрашающимъ сознаніемъ своей обезличенности и безсилія отвѣтить на требованія самой простой, "человѣчески-понятной" правды людскихъ отношеній. Богатство и напряженность нравственныхъ силъ, повышенность моральныхъ требованій, предъявляемыхъ къ жизни, уживаются вмѣстѣ съ оскудѣніемъ, внутренной разслабленностью и неспособностью лично отвѣчать этимъ идеальнымъ требованіямъ; высокая моральная культура идетъ какъ-то сама собой, не затрогивая существа личности, уживается бокъ о бокъ съ одичалостью, доходящей до испуга самого себя, до бѣгства отъ себя.
Успенскій тщательно выслѣживаетъ и распутываетъ тотъ сложнѣйшій психологическій узелъ, гдѣ отрицаніе личности, обезличенность, замордованностъ русскаго человѣка вдругъ, какимъ-то причудливымъ способомъ, въ силу какихъ-то сложныхъ, невѣдомыхъ и, кажущихся поэтому случайными, историческихъ сцѣпленій, встрѣчается и тѣсно сростается съ проповѣдью самопожертвованія и одушевленнаго служенія широкимъ общественнымъ задачамъ, съ увлеченіемъ гигантскими соціально-историческими перспективами, требующими прежде всего нравственнаго здоровья личности, здороваго самосознанія, способности самому отвѣчать за себя и дѣйствовать за свой собственный страхъ и рискъ. Этого-то какъ разъ и не оказывается въ опустошенномъ, мертвенно-похолодѣвшемъ, замордованномъ всѣмъ ходомъ нашей исторіи, русскомъ человѣкѣ.
Въ самой личности нѣтъ живого матеріала для исповѣдыванія нахлынувшихъ на нее новыхъ общественныхъ идей и нравственныхъ заповѣдей, нѣть годнаго строительнаго матеріала для грядущихъ историческихъ сооруженій. О многихъ жертвахъ такихъ уродливыхъ сцѣпленій говоритъ фельетонистъ въ разсказѣ "Голодная смерть". Его примѣры отличаются, пожалуй, слишкомъ грубымъ, бьющимъ въ глаза психологическимъ диссонансомъ, но они все же вскрываютъ въ рѣзкой, кричащей формѣ то, что таится въ глубинѣ глубинъ другихъ болѣе тонкихъ душевныхъ организацій, также давшихъ трещину и дребезжащихъ за своимъ увлеченіемъ огромностью большого дѣла.