Онъ разсказывалъ, между прочимъ, о своемъ товарищѣ, "который отдался новымъ идеямъ, тоже какъ будто съ испугу и тоже потому, что въ натурѣ и существѣ его именно и не было ничего нужнаго для того, чтобъ идеи эти были живыми въ живыхъ людяхъ. Испугавшись разъ въ первые дни пріѣзда въ кругъ молодежи одного провинціальнаго университета, онъ уже сталъ потомъ все дѣлать съ испугу и поступалъ во всемъ противъ собственныхъ желаній. Женился, потому, что жена рѣшительно ему не нравилась и потому, что именно это обстоятельство (жена была изъ новыхъ) дѣлало его причастнымъ къ тѣмъ кружкамъ, идеи которыхъ были для него почти невозможны... Словомъ, человѣкъ этотъ, разъ узнавъ, что въ немъ нѣтъ матеріала для исповѣдыванія новыхъ идей, испугался самого себя и сталъ поступать противъ себя во всемъ" {I, 650.}.

Такимъ образомъ переплетъ всякаго рода историческихъ, психологическихъ и моральныхъ преломленій въ душевномъ мірѣ заболѣвающей собственнымъ безсиліемъ личности получается въ высшей степени запутанный и сложный. Далѣе увидимъ, что онъ въ сущности еще сложнѣе.

Болѣзненное срощеніе крайняго развитія совѣстливости, съ одной стороны, и потерянности личности, выражающейся въ тайномъ или явномъ стремленіи убѣжать отъ себя -- съ другой, сказалась въ особенно широкихъ размѣрахъ и съ особенно замѣтной выпуклостью въ добровольческомъ движеніи сербской войны, или, какъ называетъ его фельетонистъ въ разсказѣ "Голодная смерть", "въ сербско-турецкой толкучкѣ". Сущность ея фельетонистъ видитъ въ томъ, что "тутъ соотечественники пытались попробовать сдѣлать дѣло сами, безъ указки и палки". Подробнѣйшимъ анализомъ психологической стороны этого движенія Успенскій занятъ, главнымъ образомъ, въ "Письмахъ изъ Сербіи", но говоритъ о немъ во многихъ другихъ очеркахъ; очевидно, смыслъ этого движенія былъ имъ глубоко продуманъ {I, курсивъ Успенскаго.}. Въ началѣ его Успенскій былъ за границей. "Я зналъ, -- пишетъ онъ, -- объ этомъ движеніи изъ газетъ, при томъ на чужой сторонѣ значеніе русскаго движенія принимало для меня по истинѣ громадное значеніе по своей, почти невозможной на бѣломъ свѣтѣ, жаждѣ -- жертвовать собою чужому несчастію, которую такъ необычайно своевольно обнаружилъ русскій человѣкъ" {"Изъ Парижа я поѣхалъ въ Сербію и въ Пештѣ встрѣтилъ нашихъ, -- говоритъ Успенскій въ своей автобіографической запискѣ.-- И объ этомъ я мало писалъ, но много взялъ въ свою душевную родословную".}. Но, познакомившись поближе съ этимъ поразившимъ его явленіемъ, проѣхавъ бокъ-о-бокъ съ партіей добровольцевъ отъ Пешта до Бѣлграда, Успенскій сдѣлалъ два заключенія. "Если я, -- пишетъ онъ, -- съ одной стороны, благодаря этому знакомству съ разнообразнѣйшимъ русскимъ людомъ, убѣдился, что русскій человѣкъ живъ, что въ немъ цѣлехоньки самыя юношескія, чистыя движенія души, то, съ другой стороны, я также воочію увидѣлъ, какъ русскій человѣкъ измучился, какъ много подломилось въ его, еще сохранившемъ добро, сердцѣ, какъ онъ "измятъ", изломанъ и какъ настоятельно необходимо для него крѣпко подумать о своемъ здоровьѣ" {I, 923.}. Чѣмъ же нездоровъ этотъ ищущій пожертвовать собой русскій человѣкъ, что гонитъ его сложить свою голову за чужое ему, плохо понятое славянское дѣло? Сочувствіе къ угнетеннымъ братушкамъ, или, быть можетъ, уваженіе къ человѣческой личности? Какъ разъ наоборотъ. Братушекъ онъ очень плохо себѣ представляетъ и, по совѣсти, чаще всего ровно никакихъ чувствъ къ нимъ не питаетъ, человѣческую же личность ни въ себѣ, ни въ другихъ въ грошъ не ставитъ. Его недугъ -- слабая разработка личнаго сознанія, выражающаяся въ стремленіи убѣжать отъ себя, отъ собственныхъ внутреннихъ и внѣшнихъ неурядицъ, отъ душевныхъ противорѣчій, житейской безтолковщины и безсмысленной сумятицы у себя дома. "У всего этого народа, очевидно, было и плохо, и неладно въ дѣлахъ: не клеилась ни семейная, ни служебная жизнь; весь этотъ народъ былъ и бѣденъ, и несчастливъ, и не могъ справиться съ собой, -- и надоѣло биться ему -- и вотъ онъ сказалъ себѣ: "пойду въ Сербію, живъ буду -- ничего, а убьютъ "все одинъ чортъ!" {Курсивъ Успенскаго.} По истинѣ становится ужасно за это холодное состояніе души, которое встрѣчаешь нерѣдко въ русскомъ человѣкѣ, особенно здѣсь..." {I, 926.} Взращенный безнадежной сутолокой и невообразимой зрятиной своихъ домашнихъ отношеній, онъ дома ничему больше не выучился, и, по существу дѣла, не могъ выучиться, какъ только жаловаться, его психика срослась съ родимой безтолковщиной. Онъ, пожалуй, отлично понимаетъ всѣ невзгоды и отрицательныя стороны своей жизни, но стоитъ только устранить ихъ, поставить его лицомъ къ лицу съ иной дѣйствительностью, съ наличностью другихъ, болѣе разумныхъ условій, и онъ не найдетъ въ себѣ способности быть человѣкомъ, онъ растеряется, заскучаетъ по "жестокой безтолковщинѣ". "Плохо ему дома, безъ всякаго сомнѣнія; разспросите кого угодно изъ этихъ людей объ ихъ жизни -- все переломано въ ней и исковеркано: жизнь скомкана, растоптана, но все-таки, какъ бы она ни была безобразна, тамъ, на родинѣ, у него было на что жаловаться; подъ хмѣлькомъ находилъ онъ виноватаго въ женѣ и буйствовалъ, отводилъ душу, ругалъ знакомаго, злился на экзекутора -- словомъ, имѣя возможность ощущать ежеминутно неудобства своей жизни, быть можетъ, даже и привыкъ къ этой безтолковщинѣ".

"Я даже собственными глазами видѣлъ въ Бѣлградѣ, -- разсказываетъ Успенскій,-- одного русскаго чиновника, который всегда оживлялся, когда начинались въ его дѣлахъ "непріятности", напримѣръ, когда онъ не заставалъ дома лицъ, къ которымъ у него было дѣло, когда онъ въ пять дней не могъ добиться чего-то очень нужнаго. Попавъ въ эту безтолковщину, онъ вдругъ заговорилъ и заговорилъ довольно умно, браня того и другого, высказывая разные взгляды, забѣгая поминутно въ кафе выпить, все второпяхъ, все "некогда", все спѣша, спѣша нарочно даже съ желаніемъ не застать, придти не во время, чтобы опять роптать... Не въ такой мѣрѣ, но у многихъ "среднихъ" русскихъ добровольцевъ, русскихъ простыхъ людей, замѣчалось это незнаніе, неумѣнье, полная отвычка отъ того, чтобы быть самимъ собой какъ-нибудь иначе, чѣмъ въ изломанномъ и изуродованномъ видѣ" {I, 926--7.}.

Въ основѣ этой изломанности и изуродованности русскаго человѣка лежитъ "отчаянное воззрѣніе на себя и на другихъ", пренебреженіе, какъ къ собственной личности, такъ и къ личности въ другихъ. Это-то отношеніе къ жизни нашъ доброволецъ принесъ съ собой- на чужую сторону. Любопытно, какъ подѣйствовало это на сербовъ. Личное самосознаніе у нихъ тоже, пожалуй, не слишкомъ широко развито, не велико и уваженіе къ человѣческой личности вообще, но себя, свое гнѣздо, "кучу" свою они цѣнятъ и любятъ, любятъ, хотя нѣсколько животной, "звѣрушечьей", но настоящей любовью. И въ силу этой звѣрушечьей зоологической гармоніи крѣпко держатся за свое существованіе, неохотно отрываясь отъ своей "кучи"; въ этихъ предѣлахъ сознанія своей личности, сербу дикъ и чуждъ принципъ русскаго добровольца "все одинъ чортъ"! Утративъ зоологическое равновѣсіе животнаго состоянія, звѣрушечью гармонію, русскій человѣкъ не пріобрѣлъ и человѣческой; не будучи въ силахъ претворить въ плоть и кровь своей личности широкое сознаніе, онъ утратилъ жизненность и стихійную силу узкаго, звѣрушечьяго. И вотъ сербъ "на каждомъ шагу встрѣчаетъ проявленіе нашего "наплевать", этого неизбѣжнаго результата тысячи условій нашей жизни, и "я никакъ не думаю, -- замѣчаетъ Успенскій, -- чтобы эти встрѣчи дѣйствовали на него благопріятно. Сербамъ на каждомъ шагу приходилось видѣть людей, неуважающихъ ни себя ни другихъ, ни Бога, ни чорта" {I т., 927.}. Доброволецъ не цѣнитъ не только личности въ себѣ и другихъ, онъ не цѣнитъ самой своей жертвы, не знаетъ своей цѣны, не понимаетъ, на какое дѣло рѣшается, потому что идетъ на свой подвигъ не сознательно, а такъ, сбацу, ища случая освободиться отъ себя, отъ необходимости думать и разсуждать, отдавшись внушенію огромнаго историческаго теченія. Эта власть чужого, невѣдомо откуда явившагося велѣнія какъ бы облегчаетъ такого человѣка, потому что онъ не уважаетъ собственной мысли, не вѣритъ себѣ. "Русскій человѣкъ не вѣритъ, т. е. отвыкъ цѣнить свою собственную мысль, не вѣритъ, что она чего-нибудь вообще значитъ, хотя для него самого: русскій человѣкъ знаетъ, что разсуждай, не разсуждай, а всегда выйдетъ по другому, и вотъ эти-то другія (не свои) мысли и считаетъ настоящими... и я убѣжденъ, "даже любитъ", когда всѣмъ его собственнымъ мыслямъ и планамъ настоящія "другія" мысли вдругъ дадутъ, какъ говорится, "по шапкѣ"... Я увѣренъ, что онъ уже полюбилъ эти удары" {I т. 950}. Не цѣня и не умѣя цѣнить ничего въ собственной личности, ничего своего, онъ съ завистью и почтеніемъ смотритъ на устойчивость, прочность чужой жизни, европейской, сербской, мужицкой и всякой другой не-своей; считая эту чужую жизнь "заправской" "заправдышной", а свою такъ, зряшной какой-то, ненастоящей. "Подобное же ощущеніе, какъ кажется, испытывало за границей громадное большинство русскихъ добровольцевъ. Они были сконфужены прочностью.заграничнаго человѣка, его достоинствомъ, его умѣньемъ жить; были сконфужены, какъ дѣти, какъ ребенокъ, которому не подарили такихъ же фольговыхъ часовъ, какіе подарили его пріятелю-ребенку" {I т. 944.}. Эта конфузливая растерянность передъ прочностью чужого жизненнаго уклада, передъ чужой "смѣлостью жить на свѣтѣ" носитъ въ себѣ, въ скрытомъ видѣ, унизительное неуваженіе къ себѣ, презрѣніе къ своей собственной правдѣ. Эта черта заставляетъ русскаго человѣка быть, или только казаться, -- не самимъ собой. Эту особенность внутренно-неувѣреннаго русскаго человѣка, вынуждающую его стыдиться себя, хорошо понималъ Достоевскій. "Мы всѣ стыдимся самихъ себя, -- говоритъ онъ въ "Дневникѣ писателя".-- Дѣйствительно, всякій изъ насъ носитъ въ себѣ чуть-ли не прирожденный стыдъ за себя и за свое собственное лицо и, чуть въ обществѣ, всѣ русскіе люди тотчасъ же стараются, поскорѣе и во что бы ни стало каждый показаться непремѣнно чѣмъ-то другимъ, но только не тѣмъ, что онъ есть на самомъ дѣлѣ, каждый спѣшитъ принять совсѣмъ другое лицо". Этотъ стыдъ своего лица, эта конфузливость передъ прочностью и увѣренностью чужой правды и чужой жизни, -- конфузливость часто наивная, потому что мало основательная (почему въ самомъ дѣлѣ сербская гармонія на своей "кучѣ", какъ нравственная основа жизни, предпочтительнѣе добровольческаго обезличеннаго самопожертвованія, и чѣмъ "прочность заграничнаго человѣка" такъ ужъ лучше нашей неуравновѣшенности). Это отсутствіе довѣрія къ самому себѣ также очень характерно для расколотого русскаго человѣка; оно демонстрируетъ все ту же слабую разработку личности, ту же замордованность.

Но Успенскій не хочетъ искусственно упростить психологію добровольческаго движенія, онъ не хочетъ всю поэзію этого движенія, -- а поэзія въ немъ, все же несомнѣнно, есть, -- свести къ одной только замордованности, обезличенности, къ одному только желанію куда-нибудь бѣжать отъ себя. Какъ ни мало цѣнитъ себя доброволецъ, хотя и "все одинъ чортъ!" для него, хотя и плюетъ онъ на все, не уважая "ни себя, ни другихъ, ни Бога, ни чорта", но естественная стихійная связь съ жизнью есть все же у него, есть, хотя бы животный, инстинктивный, страхъ смерти. Отдавая или выражая готовность отдать свою жизнь въ дѣло защиты угнетаемыхъ сербовъ, онъ не просто только какимъ бы то ни было способомъ освободиться отъ себя хочетъ (вѣдь, если на то пошло, то есть и другіе пути), онъ хочетъ освободиться отъ себя достойнымъ способомъ, хочетъ освободиться отъ своей личности съ честью для этой личности. Не умѣя справиться съ самимъ собой, съ честью выдти изъ противорѣчивой путаницы своихъ домашнихъ дѣлъ и отношеній, устыдившись себя, онъ дѣлаетъ послѣдній отчаянный ходъ, ставя на карту разомъ всю свою жизнь -- авось, "все одинъ чортъ", -- хоть здѣсь вывезетъ къ чести его обезличенной личности. Тамъ, гдѣ нельзя добыть чести долгимъ процессомъ сознательной работы личности, тамъ, быть можетъ, можно выиграть ее отчаянной ставкой: такова ужъ огромность всесокрушающато случая. "Рѣшаясь идти на смерть, русскій доброволецъ хотя и имѣлъ полное право утверждать, что для него "все одинъ чортъ", но сознаніе, что это дѣло приноситъ ему "во всякомъ случаѣ" "непремѣнно" честь, играло въ его рѣшимости едва ли не такую же значительную роль, какъ и его изломанное прошлое" {I, 928. Курсивъ подлинника.}. Такимъ образомъ, не только изъ одного стремленія во что бы то ни стало отдѣлаться отъ себя, пожертвовать собой, не изъ одного только крайняго обостренія разболѣвшей совѣсти, требующей урѣзки и безъ того скуднаго личнаго бюджета, идетъ доброволецъ на войну, жертвуетъ собой, но также изъ запросовъ неудовлетворенной чести, ищущей, если уже не расширенія бюджета, то, по крайней мѣрѣ, признанія какой-нибудь цѣны за личностью. Вдругъ поднявшееся и вдругъ увлекшее собой надоѣвшаго себѣ русскаго человѣка, добровольческое движеніе представляетъ собой въ высшей степени пестрое сочетаніе больной совѣсти и больной чести. Пришедшій жертвовать собой за братушекъ, доброволецъ очень часто совсѣмъ не-побратски держитъ себя среди нихъ. Зазнавшаяся честь, заглушая всякую совѣстливость, проявилась-таки въ поведеніи русскихъ добровольцевъ въ Бѣлградѣ съ обычнымъ разгильдяйскимъ безудержемъ. "Въ октябрѣ 76 года, -- разсказываетъ Успенскій, -- военный министръ собралъ всѣхъ русскихъ волонтеровъ и просилъ ихъ не заживаться въ Бѣлградѣ, уѣзжать въ армію, не дожидаясь ни обмундировки, ни оружія. Эту просьбу объяснили начавшимся раздраженіемъ въ бѣлградскомъ населеніи противъ такихъ поступковъ, въ основаніи которыхъ лежитъ принципъ: "Bce одинъ чортъ" {I, 928.}.

IV.

Въ "Письмахъ изъ Сербіи" мы имѣли дѣло вообще съ русскимъ человѣкомъ всѣхъ званій и сословій, а не исключительно только съ интеллигентнымъ человѣкомъ. Конечно, личность русскаго человѣка почти повсюду замордована, вездѣ есть своеобразныя расколотости и вывихнутости, всяческій душевный разладъ, но здѣсь, въ душѣ интеллигентнаго человѣка все это отличается особенной сложностью и развѣтвленностью узоровъ. Основныя черты, типическія формы заболѣванія личности, отмѣченныя Успенскимъ въ добровольческомъ движеніи, также вскрыты имъ въ несравненно болѣе глубокомъ и характерномъ для психологіи русскаго, теперь уже исключительно только интеллигентнаго человѣка, -- движеніи. Это -- различныя теченія русской общественной мысли, слѣдовавшія тотчасъ же за освободительной эпохой, различныя интеллигентскія увлеченія, ищущія правды и свѣта, всевозможные виды движенія интеллигенціи въ народъ. Мѣнялись программы, лозунги, теоретическія основы, но сущность движенія, тяготѣніе интеллигенціи къ народу, выливавшееся въ той или иной формѣ, оставалось непрерывнымъ за все время послѣднихъ десятилѣтій, да, хочется вѣрить, остается и теперь, останется еще долго въ будущемъ, такъ долго, пока не потеряетъ всякій смыслъ самая антитеза интеллигенціи и народа. Психологію этого тяготѣнія русскаго интеллигентнаго человѣка къ народу, интеллигентскую, народническую психологію, -- а не тѣ или другія экономическія или соціальныя формы движенія, не самыя народническія ученія, -- Успенскій и изучалъ, главнымъ образомъ, въ своихъ многочисленныхъ очеркахъ, посвященныхъ анализу интеллигентской души. Непосредственнымъ объектомъ этого анализа является прежде всего психологія общественныхъ увлеченій интеллигенціи его времени, главнымъ образомъ, 70-ые годы съ ихъ специфическими чертами. Но выводы и обобщенія, сдѣланные художественной разработкой этой темы, простираются гораздо шире этихъ историческихъ рамокъ.

Здѣсь мы должны будемъ остановиться на очень многихъ изъ тѣхъ формъ заболѣваній личности русскаго человѣка, которыя съ особеннымъ вниманіемъ уже прослѣжены Успенскимъ въ своихъ наиболѣе примитивныхъ выраженіяхъ, въ "Письмахъ изъ Сербіи" и другихъ мѣстахъ. Но здѣсь, въ интеллигентскомъ движеніи, психологическіе узоры этихъ заболѣваній много тоньше и, какъ бы сказать, изящнѣе. Съ тѣми или другими проявленіями общественнаго движенія мы встрѣчаемся въ очень многихъ произведеніяхъ Успенскаго {См. "Непорванныя связи", "Овца безъ стада", "Волей-неволей", изъ очерковъ "Крестьяне и крестьянскій трудъ": "Не суйся", "Смягчающія вину обстоятельства", "Узы неправды" и др., "Наблюденія одного лѣнтяя", "Три письма", "Хорошая встрѣча", "Умерла за "направленіе", "Выпрямила" и мн. др. }, но въ болѣе цѣльномъ и законченномъ видѣ, въ высшихъ, наиболѣе интересныхъ формахъ мы находимъ основныя черты этой психологіи въ образѣ Тяпушкина ("Волей-неволей", "Выпрямила" и др.). Поэтому мы здѣсь разсмотримъ только Тяпушкина. Заранѣе извиняемся передъ читателемъ за обиліе цитатъ, -- хочется полнѣе и непосредственнѣе напомнить писанное Успенскимъ.

Тяпушкинъ -- самое характерное художественное обобщеніе типическихъ свойствъ интеллигентской психологіи. Въ "Отрывкахъ изъ записокъ Тяпушкина" (какъ въ подзаголовкѣ называется "Волей-неволей") не разъ подчеркивается обобщающее значеніе Тяпушкинской психологіи. Онъ постоянно ссылается на "родство Тяпушкинскаго сердца съ сердцемъ всероссійскимъ", говоритъ о занимающемъ его случаѣ своей жизни, какъ о фактѣ, "имѣющемъ большое общественное значеніе".