Если бы "они" какимъ-то не человѣческимъ, а "ocoбеннымъ" образомъ, -- разсказываетъ о себѣ Тяпушкинъ, сказали мнѣ: "пропади за насъ", я бы немедленно исполнилъ эту просьбу, какъ величайшее счастье и какъ такое дѣло, которое именно мнѣ только и возможно сдѣлать, какъ дѣло, къ которому я приведенъ всѣми условіями и вліяніями моей жизни. Но, попавъ въ деревню и видя это коллективное "мы", размѣненное на фигуры мужиковъ, бабъ, ребятъ, -- я не только не получалъ возбуждающаго къ жертвѣ стимула, а, напротивъ, простывалъ и простывалъ до холоднѣйшей тоски. Эти песчинки многозначительныхъ цифръ, какъ люди, требовавшіе отъ меня человѣческаго вниманія къ ихъ человѣческимъ нуждамъ, къ человѣческимъ мелочамъ ихъ жизни, невообразимо меня утомляли, отталкивали даже... Грязь мучила, въ нуждѣ мелькала и оскорбляла глупость... Больная нога умирающаго мужика, загноившаяся отъ ушиба, возбуждала отвращеніе. Личное участіе, личная жалость были мнѣ незнакомы, чужды, въ моемъ сердцѣ не было запаса человѣческаго чувства, человѣческаго состраданія, которое я бы могъ раздавать всѣмъ этимъ песчинкамъ, милліоны которыхъ въ видѣ цифры, занимающей одну десятую часть вершка на печатной строкѣ -- напротивъ, меня потрясали" {II, 499--500. }.
Здѣсь очень интересно попутное замѣчаніе Тяпушкина, бросающее яркій свѣтъ на характеръ историческаго генезиса болѣзненныхъ особенностей и ненормальныхъ изгибовъ въ психикѣ русскаго "самоотверженнаго человѣка". Абстрактная, безличная, такъ сказать, поверхъ живого человѣка направленная работа совѣсти была, по остроумной догадкѣ Тяпушкина, свойствомъ "такого замѣчательно загадочнаго человѣка", какимъ былъ царь Иванъ Грозный.
Вѣдь вотъ передъ толпой, предъ массой людей, предъ моремъ человѣческихъ существъ, слитыхъ воедино, въ особый живой организмъ толпы, этотъ человѣкъ могъ публично, на Красной площади, каяться, плакать, просить у этого "организма" прощенія, разсказывать предъ нимъ свои прегрѣшенія, оправдываться, чувствовать потребность оправдываться -- только передъ нимъ. А отдѣлись отъ этого организма толпы частица, песчинка, и объявись она въ видѣ человѣческой фигуры, съ человѣческими потребностями, просьбами, желаньями.-- словомъ, со всѣми мелочами "человѣческой" породы -- тотчасъ заиграетъ не только потребность покаянія, а и вниманія, тотчасъ прекращается отзывчивость сердца на дѣйствительныя, всегда мелкія человѣческія требованія. Не разработанное въ этомъ отношеніи сердце, не пережившее этихъ человѣческихъ мелочей, а прямо, въ звѣриномъ видѣ, закованное въ крѣпкую кору византійства, не хочетъ, не можетъ быть внимательнымъ и отзывчивымъ на мелочи: оно неуклюже, неуютно для этого. Уйди, напротивъ, это надоѣдливое, отдѣльное лицо въ толпу, уничтожься лично, и проснувшемуся звѣрю легче, потому что онъ и своихъ-то личныхъ, жизненныхъ и живыхъ мелочей не цѣнитъ, не умѣя ни облагородить, ни развить. Ему и самому легче понизиться изъ царей въ монахи, изъ повелителя въ повинующагося" {II, 500.}.
Такимъ же образомъ сердце русскаго интеллигента "переходнаго времени" прямо въ своемъ замордованномъ видѣ было заковано въ тонкую кору морали самоотверженія, и не удивительно, что кора эта дала трещины, что исповѣданіе новыхъ идей отлилось въ безличную, часто враждебную живой личности, пугающую ее форму.
Въ "Мишанькахъ" личное начало совсѣмъ атрофировано, они не различаютъ совсѣмъ личности, обращаясь съ ней прямо, какъ съ вещью; доброволецъ пугается живой личности, не умѣетъ встать въ самыя простыя человѣческія отношенія съ живыми, конкретными сербами, тогда какъ за славянское дѣло, за угнетаемыхъ братушекъ положитъ голову свою. У Тяпушкина эта испуганность и потерянность передъ непосредственными личными отношеніями проявляется въ болѣе тонкихъ психологическихъ развѣтвленіяхъ, покрывается еще болѣе сложными узорами. Но во всѣхъ этихъ случаяхъ и въ сотняхъ другихъ примѣровъ, данныхъ въ произведеніяхъ Успенскаго, со стороны омертвѣлой личности, хотя бы и "самоотверженнаго человѣка", сказывается одна и ma же боязнь живого человѣческаго лица и проявляющейся въ этомъ лицѣ непосредственности жизни.
Въ "Братьяхъ Карамазовыхъ" у Достоевскаго Алеша въ бесѣдѣ съ братомъ Иваномъ припоминаетъ слышанное имъ не разъ отъ старца Зосимы замѣчаніе, что "лицо человѣка часто многимъ еще неопытнымъ въ любви людямъ мѣшаетъ любить". Эта психологическая особенность довольно подробно разработана Достоевскимъ въ его оригинальной теоріи любви къ дальнему, о которой идетъ рѣчь во многихъ мѣстахъ его произведеній. Психологія любви къ дальнему разработана Достоевскимъ по своему, съ своей, иной точки зрѣнія, нежели атрофія живого отношенія къ личности, боязнь человѣческаго лица у расколотыхъ интеллигентовъ Успенскаго. Но и у Достоевскаго любовь къ дальнему демонстрируетъ дефектъ личнаго сознанія (Ницше развиваетъ прямо противоположную Достоевскому точку зрѣнія въ расцѣнкѣ этого явленія, хотя любовь къ дальнему у него имѣетъ нѣсколько иной психологическій смыслъ). Любопытно, что, какъ любовь къ дальнему у Достоевскаго, такъ и обезличенное направленіе совѣстливости, пугающейся живого лица, у героевъ Успенскаго, проявляется чаще всего при высокомъ уровнѣ нравственныхъ запросовъ, у людей широкаго сознанія. Но и тамъ, и здѣсь это все уже указываетъ на банкротство личности, теряющейся при столкновеніяхъ съ непосредственностью жизни. Обидно, что этотъ, въ самомъ дѣлѣ, богатый запасъ благородныхъ увлеченій и хорошихъ чувствъ, эта до чрезвычайности напряженная работа совѣсти и сердца (повторяемъ, -- Тяпушкинъ прекрасный человѣкъ, не надо забывать, что его приговоръ надъ собой результатъ безстрашнаго, смѣлаго, доходящаго до жестокости отношенія къ самому себѣ) направлены куда-то въ невѣдомую даль, разряжаются гдѣ-то въ глубинѣ его существованія, вдали отъ непосредственной жизни и живыхъ человѣческихъ отношеній безотносительно къ личности, -- разряжаются крайне болѣзненно, мучительно, безъ всякой внутренней гармоніи и душевнаго успокоенія. Этотъ же безсильный испугъ передъ живой личностью, живымъ человѣческимъ лицомъ и голосомъ непосредственной жизни лежитъ въ основѣ другой особенности интеллигентской психологіи, сказавшейся въ тѣхъ или другихъ проявленіяхъ въ общественномъ движеніи, въ характерѣ тяготѣнія интеллигенціи къ народу, -- въ основѣ оторванности общественнаго дѣла отъ собственнаго дѣла личности, разобщенноcти личнаго и общественнаго дѣла, моральной культуры и соціальнаго вопроса. Безличное направленіе работы совѣсти обезличиваетъ и самое служеніе широкому общественному дѣлу, которое беретъ на себя "самоотверженный человѣкъ", разряжая весь скопившійся запасъ душевнаго напряженія внѣ окружающей дѣйствительности и окружающихъ личностей. Бурное клокотаніе совѣсти находитъ себѣ исходъ въ увлеченіи общественнымъ дѣломъ безотносительно къ личности и ея внутренней пригодности.
"Я стремлюсь, -- говоритъ Тяпушкинъ, -- погибнуть во благо общей гармоніи, общаго будущаго счастья и благоустроенія, но стремлюсь потому, что лично я уничтоженъ; уничтоженъ всѣмъ ходомъ исторіи, выпавшей на долю мнѣ, русскому человѣку. Личность мою уничтожили и византійство, и татарщина, и петровщина; все это надвигалось на меня нежданно негадано, все говорило, что это нужно не для меня, а вообще для отечества, что мы вообще будемъ глупы и безобразны, если не догонимъ, не обгонимъ, не перегонимъ... Когда тутъ думать о своихъ какихъ-то правахъ, о достоинствѣ, о человѣчности отношеній, о чести, когда, что ни "улучшеніе быта" -- то только слышно хрустѣніе костей человѣческихъ, словно кофей въ кофейницѣ размалываютъ? Все это, какъ говорятъ, еще только фундаментъ, основаніе, постройка зданія, а жить мы еще не пробовали; только что русскій человѣкъ, отдохнувъ отъ одного улучшенія, сядетъ покурить трубочку, глядь, другое улучшеніе валитъ невѣдомо откуда. Пихай трубку въ карманъ и полѣзай въ кофейницу, если не удалось бѣжать во лѣса -- лѣса дремучіе!.." {II, 513. Курсивъ подлинника.}.
Отъ личнаго дѣла къ общему "нѣтъ дороги, даже нѣтъ тропинки". Общественное дѣло лишено естественной крѣпости, органичности, потому что за нимъ не стоитъ оживляющій его, свой собственный, личный интересъ, потому что не вдохновляется оно зрѣлымъ и здоровымъ личнымъ началомъ; общественное дѣло лишено естественной непринужденности, внутренней гармоніи; оно обезцвѣчено, обезличено, потому что въ немъ нѣтъ здоровой сердцевины, вырабатывающей общественное изъ личнаго; съ другой стороны, и личное сознаніе сужено, окорочено, грубо обезображено животнымъ и прямо "свинымъ элементомъ", потому что оторвано отъ широкаго общественнаго дѣла, безнадежно запутано, скомкано, смято, не расправлено во всю свою естественную ширь, мощь и красоту, при которыхъ личное достигаетъ размѣровъ общественнаго, а общественное оказывается личнымъ.
"Такимъ путемъ, -- говоритъ Тяпушкинъ, -- въ тѣхъ россійскихъ жителяхъ, которые попадали въ кофейницу, не могло развиться по части эгоизма почти ничего; ни по отношенію къ другимъ русскій человѣкъ не могъ разработать болѣе или менѣе широко чувствительности своего сердца, и оно осталось такое маленькое, звѣрушечье, какъ и было въ ту пору, какъ на него нагрянуло византійство. Но за то увѣренность въ необходимости жить, покоряясь чему-то не своему, чужому, тяжкому, служить, не думая о себѣ, какому-то, иногда совершенно невѣдомому, но надо всѣми одинаково тяготѣющему дѣлу, увѣренность въ томъ, что эта тягота есть самая настоящая задача и цѣль жизни -- это въ насъ воспитано необыкновенно прочно {II, 513.}.
Личное -- само по себѣ, и потому оно "маленькое, звѣрушечье", общественное -- само по себѣ, и потому оно "не свое, чужое, тяжкое"; здѣсь суженная въ себѣ личность, -- тамъ обезличенное общественное дѣло; но ни тутъ, ни тамъ нѣтъ "настоящаго", "живого", "заправскаго", "гармоническаго".