Самъ Гаксгаузенъ, проѣзжая по Россіи, позаимствовался въ данномъ случаѣ отъ русскихъ славянофиловъ. Отъ него же отчасти, отчасти отъ самихъ славянофиловъ восприняли западники свой демократизмъ и свои широкія упованія на народъ.
"Московскіе западники въ своемъ кругу признали огромное значеніе демократической стороны славянофильства, -- пишетъ Вѣтринскій въ своей прекрасной книгѣ "Въ сороковыхъ годахъ," -- первые заявили это Грановскій и Герценъ... Послѣдній не разъ повторялъ, что для того, чтобы стать дѣйственною, жизнеспособною общественной группой, западники должны овладѣть темами славянофиловъ. Какъ объ этомъ подробно разсказываетъ Анненковъ въ своемъ "Замѣчательномъ десятилѣтіи", Грановскій рѣзко заявилъ лѣтомъ 1845 г. полное свое сочувствіе славянофиламъ въ ихъ отношеніи къ народу: тогда какъ западники, не исключая даже Бѣлинскаго, склонны были смотрѣть на народъ, какъ на невѣжественную только массу, съ жалостью нѣсколько презрительною, славянофилы открыли въ немъ такія явленія, какъ община и артель и т. д., показывающія о работѣ человѣческой мысли въ глубинѣ этой массы" (85 стр.). "Новый взглядъ подхватили другія болѣе молодыя силы: Тургеневъ, Кавелинъ и пр., и развили его." И когда въ 60-хъ годахъ авторъ "философскихъ предубѣжденій противъ общиннаго землевладѣнія" укрѣплялъ тѣ могучія сваи, на которыхъ позднѣе воздвигло свое зданіе такъ называемое теперь у насъ "народничество" {Первымъ и самымъ яркимъ выраженіемъ его надо считать "Современникъ", его же наслѣдовали и "Отечественныя Записки".}, онъ имѣлъ для этого уже готовый предварительный матеріалъ. Этимъ матеріаломъ были воззрѣнія Герцена и др. представителей 40-хъ годовъ, "отцовъ", на судьбы русскаго народа, взятыя, по ихъ собственному признанію, отъ славянофильства, и затѣмъ все та же книга Гаксгаузена, обрѣтшаго въ русской общинѣ и артели консервативное рѣшеніе соціальнаго вопроса. "Чернышевскій заявилъ, читаемъ мы въ той же книгѣ г. Вѣтринскаго, что всѣ теоретическія заблужденія, всѣ фаталистическія увлеченія славянофиловъ съ избыткомъ вознаграждаются уже однимъ убѣжденіемъ ихъ, что общинное устройство нашихъ селеній должно оставаться неприкосновеннымъ при всѣхъ перемѣнахъ въ экономическомъ отношеніи". Поэтому извѣстный споръ о томъ, производить ли родословную нашего "народничества" отъ славянофиловъ или отъ западниковъ, теряетъ свою остроту и силу, по крайней мѣрѣ, въ данномъ вопросѣ. Отношеніе къ народу и тѣхъ и другихъ было, въ концѣ концовъ, одно и то же.
Достоевскій прошелъ по цѣлому ряду десятилѣтій русской общественной жизни; коснувшись какъ 40-хъ годовъ съ ихъ славянофильствомъ и западничествомъ, такъ и 70-хъ годовъ съ ихъ "народничествомъ", онъ стоитъ въ несомнѣнномъ идейномъ родствѣ и съ тѣми, и съ другими.
Несомнѣнно, что Достоевскій стоитъ гораздо ближе къ славянофильству 40-хъ годовъ, чѣмъ къ народничеству 70-хъ. Съ послѣдними Достоевскій расходился въ ихъ отношеніи къ интеллигенціи, какъ къ силѣ, движущей исторіей; онъ чуждъ былъ ихъ гордой вѣры въ силу критически мыслящей личности. Свое "я", -- "я" интеллигенціи, Достоевскій сводилъ на нуль передъ "я" народнымъ. Ему ближе было ученіе славянофиловъ о приматѣ народа надъ интеллигенціей, о стихійномъ органическомъ развитіи жизни народа, -- развитіи, подчиняющемъ себѣ все. Для Достоевскаго интеллигенція была, пожалуй, тѣмъ же "quantité négligeable", какъ объявилъ ее на нашихъ глазахъ марксизмъ {Сближаетъ Достоевскаго съ марксизмомъ и его вѣра въ процессъ стихійнаго развитія народной жизни, какъ въ рѣшеніе соціальнаго вопроса, но развитіе это онъ понимаетъ, конечно, совсѣмъ по-своему, совсѣмъ иначе.}. Народъ -- все, интеллигенція -- ничто, вотъ во что вѣрилъ Достоевскій.
Предположенная имъ предъ самой смертью система опроса самого народа нацѣло порѣшаетъ съ интеллигенціей. "Пусть первые (т.-е. народъ) скажутъ, а мы пока постоимъ въ сторонкѣ, единственно, чтобъ уму-разуму поучиться", такъ называется V отд. 1-й главы "Дневника Писателя" за 81 годъ. Вотъ что тамъ пишетъ Достоевскій. "На это есть одно магическое словцо: "оказать довѣріе". Да, нашему народу можно оказать довѣріе, ибо онъ его достоинъ. Позовите сѣрые зипуны и спросите ихъ самихъ объ ихъ нуждахъ, о томъ, что имъ надо, и они скажутъ вамъ правду, и мы въ первый разъ, можетъ быть, услышимъ настоящую правду" {Есть взглядъ, -- принадлежитъ онъ Л. Оболенскому ("Мысль" 81 г.), -- что Достоевскій-то и есть единственно "настоящій" народникъ. Это высказано, конечно, въ то время (81 г.), когда эпитетъ "народникъ" былъ еще почетнымъ, а не ругательнымъ, какъ только-что пережитые нами годы. Тогда вопросъ о томъ, кто "настоящій народникъ" былъ въ той же силѣ, какъ недавно вопросъ о томъ, кто "настоящій марксистъ".}. Нечего уже прибавлять, что отдѣляла Достоевскаго отъ "народничества" и приближала къ славянофильству апологія политическихъ и религіозныхъ основъ существующаго строя {Этой стороны воззрѣній Достоевскаго я здѣсь вовсе не касаюсь.}.
Несмотря на эти и еще многія другія не менѣе важныя точки расхожденія съ народничествомъ 70-хъ годовъ, Достоевскій сходится съ нимъ въ самомъ коренномъ своемъ чувствѣ -- въ глубокомъ сознаніи задолженности, въ своемъ покаянномъ настроеніи. Я показалъ выше, чѣмъ былъ для Достоевскаго вопросъ "кто виноватъ?", какъ создалось на почвѣ долгаго и мучительнаго исканія отвѣта на этотъ вопросъ то сложное чувство Достоевскаго, которое я, теоретизируя его, назвалъ покаяннымъ самообвиненіемъ. Но ученіе объ отвѣтственности у Достоевскаго все же сильно разнится отъ народнической задолженности передъ народомъ, обществомъ и исторіей. Покаянное чувство Достоевскаго отличается несравненно болѣе широкимъ объемомъ и при этомъ совершенно по-своему мотивировано и обосновано. Идея отвѣтственности была впервые ярко формулирована въ "народнической" литературѣ въ концѣ 60-хъ годовъ авторомъ "Историческихъ писемъ", позднѣе разлилась широкой волной по всѣмъ направленіямъ " народничества".
Обратимся къ "Историческимъ письмамъ". Тамъ въ главѣ съ выразительнымъ названіемъ "цѣна прогресса", мы читаемъ такую характеристику этой цѣны: "Дорого заплатило человѣчество за то, чтобы нѣсколько мыслителей, въ своемъ кабинетѣ, могли говорить о ею прогрессѣ. Дорого заплатило оно за нѣсколько маленькихъ семинаріи, гдѣ воспитало себѣ педагоговъ, которые, впрочемъ, до сихъ поръ еще принесли ему мало пользы. Если бы счесть образованное меньшинство нашего времени, число жизней, погибшихъ въ минувшемъ въ борьбѣ за его существованіе, и оцѣнить работу ряда поколѣній, трудившихся только для поддержанія своей жизни и для развитія другихъ, и если бы вычислить, сколько потерянныхъ человѣческихъ жизней, и какая цѣнность труда приходится на каждую личность, нынѣ живущую нѣсколько человѣческою жизнью -- если бы все это сдѣлать, то вѣроятно иные наши современники ужаснулись бы при мысли, какой капиталъ крови и труда израсходованъ на ихъ развитіе. Къ успокоенію ихъ чуткой совѣсти служитъ то обстоятельство, что подобный разсчетъ невозможенъ... "Цѣна этого прогресса все растетъ!" Это очень живо напоминаетъ ту огромность невинныхъ жертвъ, которую художественно рисовалъ передъ нами Иванъ Карамазовъ.
Но отвѣтственность за цѣну прогресса Миртовымъ понималась гораздо уже, опредѣленнѣе и точнѣе. "Надъ законами естественной необходимости, -- пишетъ онъ, -- мы не властны, а потому разсудительный человѣкъ долженъ съ ними примириться, ограничиться ихъ спокойнымъ изслѣдованіемъ и, насколько возможно, воспользоваться ими для своихъ цѣлей. Не властны мы и надъ исторіею: прошедшее доставляетъ намъ лишь факты, которые могутъ намъ служить для исправленія будущаго. За грѣхи отцовъ мы отвѣтственны лишь настолько, насколько продолжаемъ эти грѣхи и пользуемся ими, не стараясь исправить ихъ послѣдствій. Мы властны въ нѣкоторой степени лишь надъ будущимъ, такъ какъ наши мысли и наши дѣйствія составляютъ матеріалъ, изъ котораго организуется все содержаніе будущей истины и справедливости. Каждое покол 23;н і е отвѣтственно предъ потомствомъ за то лишь, что оно могло сдѣлать и не сдѣлало {Курсивъ мой.}. Поэтому и намъ въ виду суда потомства предстоитъ рѣшать вопросы: какая доля {Курсивъ мой.} неизбѣжнаго, естественнаго зла лежитъ въ томъ процессѣ, который мы называемъ громкимъ именемъ историческаго процесса?" Формула отвѣтственности, выраженная въ словахъ: "каждое поколѣніе отвѣтственно передъ потомствомъ за то лишь, что оно могло сдѣлать и не сдѣлало", значительно разнится отъ формулы Достоевскаго: "воистину всякій предъ всѣмъ и за все виноватъ". Съ точки зрѣнія его, каждое сознаніе отвѣтственно не только "за то, что оно могло сдѣлать и не сдѣлало", а за все, что оно и не могло сдѣлать, за все, что вообще сдѣлано какимъ бы то ни было образомъ. Пріобщаясь міру, мы и грѣхамъ его пріобщаемся -- всѣмъ безраздѣльно.
Народничество ограничивается провозглашеніемъ отвѣтственности критически-мыслящей личности, нравственно-развитого интеллигента передъ исторіей, обществомъ и народомъ, Достоевскій же свое пониманіе виновности раздвигаетъ до необъятныхъ предѣловъ. Маркелъ, братъ Зосимы, даже у птичекъ небесныхъ прощенія проситъ, ибо виноватъ и предъ ними... Это не только жгучее сознаніе отвѣтственности передъ будущими поколѣніями за все растущую цѣну прогресса и желаніе отплатить, отработать свой долгъ, это покаянный стонъ, религіозно-изступленный вопль о всѣхъ накопившихся вѣками обидахъ и слезахъ. Это не только задолженность передъ народомъ, какъ она сказывается повсюду въ народничествѣ, а уже всеобщее покаяніе и интеллигенціи и народа, и всѣхъ и вся за все, за всю огромность грѣха въ мірѣ. Ученіе объ отвѣтственности народниковъ я бы назвалъ относительнымъ, покаяніе Достоевскаго -- абсолютнымъ.
Призывъ во имя отвѣтственноcти къ активной расплатѣ за свою вину общъ, въ принципѣ, какъ Достоевскому, такъ и народничеству, но конкретное содержаніе самой расплаты у нихъ понимается по разному. Уязвленный неизгладимымъ сознаніемъ своей вины, истомленный этимъ вѣчнымъ самоистязаніемъ и мистически-углубленный въ себя, Достоевскій призываетъ къ искупленію. Страданіе -- вотъ расплата, которую онъ предлагаетъ, но, не надо забывать, -- страданіе добровольное, вытекающее, какъ внутренне-неизбѣжный выводъ изъ самаго сознанія вины, изъ самаго покаянія, а не внѣшне-принудительное., Достоевскому, дѣйствительно, присущъ культъ страданія (онъ создалъ апоѳезъ страданій), но страданія добровольнаго, покаяннаго и внутренне-оправданнаго.