Русская философія не богата оригинальными философами. Кромѣ того оригинальный философскій умъ, если онъ не уходитъ весь цѣликомъ на комбинированіе европейскихъ философскихъ системъ, чаще всего прятался у насъ подъ скромнымъ внѣшнимъ покровомъ публицистики, гдѣ исторія философіи, сильно пропитанная духомъ академичности, еще не скоро его отыщетъ, если вообще захочетъ искать. Но небогатая оригинальными философскими системами, русская литература тѣмъ не менѣе очень богата философіей, своеобразной, яркой и сочной. Русская художественная литература -- вотъ истинная русская философія, самобытная, блестящая философія въ краскахъ слова, сіяющая радугой мыслей, облеченная въ плоть и кровь живыхъ образовъ художественнаго творчества. Всегда отзывчивая къ настоящему, преходящему, временному, русская художественная литература въ то же время всегда была сильна мыслью о вѣчномъ, непреходящемъ; почти всегда въ глубинѣ ея шла неустанная работа надъ самыми важными, неумирающими, изначальными проблемами человѣческаго духа: съ проклятыми вопросами она никогда почти не разставалась. И какой роскошью линій и красокъ, какой дивной прелестью образовъ и картинъ развертывалась эта работа въ художественно-философскихъ, безсистемныхъ системахъ русскихъ писателей, въ ихъ, казалось бы, такихъ далекихъ отъ философіи, повѣстяхъ, романахъ, поэмахъ, очеркахъ, разсказахъ и стихотвореніяхъ. За послѣднее время многіе стали понимать, что истинную русскую философію слѣдуетъ искать больше всего именно здѣсь. Пушкинъ и Лермонтовъ, Тютчевъ и Баратынскій, Гоголь и Салтыковъ, Тургеневъ и Гончаровъ, Толстой и Достоевскій, Успенскій, Чеховъ -- все это подлинная наша философія, философія въ краскахъ и образахъ.
Часто огромная изобразительная сила, мощь бытописательства заслоняетъ отъ вниманія критики художественную философію автора, душу его произведеній. Быть можетъ, всего чаще такъ случалось съ критиками Чехова. Изобразительная сила таланта Чехова, жизненность и яркая бытовая правда его образовъ и картинъ всецѣло поглощали вниманіе критики, всецѣло вовлекая его только въ сферу реальности быта, психологіи образовъ и отвлекая отъ того, самаго важнаго, что скрыто за этой внѣшней реальностью, что таится въ глубинѣ творческаго замысла, въ синтезѣ настроенія, глубже залегаетъ, прячась въ едва замѣтныхъ при бѣгломъ взглядѣ, тонкихъ складкахъ его реалистически-выпуклаго письма.
Конечно, Чеховъ поразительный знатокъ быта различныхъ слоевъ русскаго общества. Всѣ они находятъ свое мѣсто въ его произведеніяхъ, какъ въ огромномъ музеѣ русской современности. Чеховъ, кромѣ того, и историкъ русскаго общества. Въ его произведеніяхъ отразилась цѣлая эпоха жизни русскаго общества. Онъ -- историкъ современности, чуткій врачъ-діагностъ, пожалуй, обличитель современныхъ нравовъ, смѣющійся сквозь слезы сатирикъ, хотя непосредственно сфера общественныхъ вопросовъ сегодняшняго дня никогда не была темой его произведеній; онъ не былъ, подобно Тургеневу, улавливателемъ момента, борьба направленій и модныхъ настроеній шла мимо него.
Конечно, Чеховъ былъ и глубокій психологъ: въ его произведеніяхъ отразилась кристально-чистая дѣтская душа, живутъ сильно написанные, мягкіе, нѣжно ласкающіе взоръ, образы русскихъ дѣвушекъ и женщинъ, этихъ достойныхъ дочерей и внучекъ тургеневскихъ женщинъ. Но самое видное мѣсто въ произведеніяхъ Чехова занимаетъ до высшей степени осложнившаяся психологія лишняго челов ѣ ка. Какъ живые встаютъ передъ нами всѣ эти протестующіе, мятущіеся люди, безспокойные, нудные, полные тоскливаго исканія и безсильнаго моленія своему непризнанному, осмѣянному далекому Богу, Богу русскаго лишняго человѣка. Они томятся среди тусклой пошлости обыденной жизни, скучаютъ среди сѣренькихъ житейскихъ буденъ, съ мучительной болью и тоской мечтая о иной жизни "свѣтлой, прекрасной, изящной". Чеховъ сумѣлъ пригрѣть, приласкать ихъ, замученныхъ, изстрадавшихся, безнадежно уставшихъ; онъ нашелъ для нихъ тепло и ласку въ своей поэзіи великаго, безсильнаго Бога. Въ освѣщеніи конфликта идеала и дѣйствительности, Бога и міра, они озарены сильнымъ идеалистическимъ свѣтомъ. Передъ лицомъ страшной власти безмысленнаго стихійнаго начала жизни -- они только "недотени"; но въ Чеховской картинѣ жизни на нихъ падаетъ отраженный свѣтъ идеала, манящаго туда, -- на неприступныя высоты. Психологія людей безпокойнаго исканія у Чехова еще рельефнѣе оттѣняется сосѣдствомъ цѣлыхъ сонмовъ людей успокоенныхъ, цинически оравнодушѣвшихъ, утратившихъ Бога жива въ душѣ своей. Психологія равнодушія сплошнымъ, удушливымъ кольцомъ замыкаетъ со всѣхъ сторонъ психологію безпокойныхъ.
Да, Чеховъ -- знатокъ быта, историкъ, психологъ, но при всей реальности своихъ образовъ и картинъ, при всей несомнѣнной объективности ихъ, онъ только наполовину реалистъ, только кажущійся объективистъ. Внутри его реализма родился и выросъ импрессіонистскій символизмъ, въ его объективизмѣ свила себѣ прочное гнѣздо лирика субъективныхъ настроеній. Она незамѣтно обволакиваетъ внѣшнюю правду разсказа легкой дымкой настроенія; сквозь опредѣленность объективной реальности рисунка проступаетъ расплывающаяся неопредѣленность субъективнаго художественнаго синтеза. Фокусъ лучей находится здѣсь всегда не на поверхности разсказовъ. Реализмъ переходитъ въ импрессіонизмъ, дѣйствительное содержаніе граничитъ съ символами. Картина быта и психологія образовъ, углубляясь и освѣщаясь внутреннимъ свѣтомъ, переходятъ въ художественную философію господствующаго настроенія.
Много различныхъ нитей сплетается въ творчествѣ Чехова. Я не имѣю въ виду дать въ настоящей замѣткѣ полной характеристики Чехова, не буду разсматривать здѣсь и тѣхъ элементовъ, изъ которыхъ слагается сложный переплетъ его художественной работы. Это дѣло послѣдующей обстоятельной критики, которую, конечно, нужно ждать не теперь въ бѣглыхъ статьяхъ и замѣткахъ, вызванныхъ страшной вѣстью кончины великаго писателя. Но она, несомнѣнно, явится, -- слишкомъ всколыхнула нашу литературу эта утрата... Во мнѣ же эта свѣжая, еще незакрывшаяся могила будитъ все тѣ же думы и чувства, которыя издавна рождались у меня за чтеніемъ Чехова, тѣ же мысли и настроенія, которыя уносилъ я съ собой всякій разъ послѣ постановки его драмъ на сценѣ московскаго художественнаго театра, и чѣмъ дальше, тѣмъ больше, тѣмъ острѣе...
Въ той огромной картинѣ жизни, которая развертывается въ творчествѣ Чехова, взятомъ въ цѣломъ, законченномъ видѣ, -- съ тоской и болью ощущается омертвѣніе процесса жизни; холодомъ и пустотой вѣетъ отовсюду, словно огромное мертвое тѣло, широко распластавшись и страшно вытянувшись, полегло на поверхность жизни, или сама она, опустѣлая и страшная, похолодѣла и обмерла въ своихъ проявленіяхъ, и всюду пахнетъ тлѣніемъ... Не названный, но оголенный ужасъ глядитъ отовсюду. "Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно". Вся дѣйствительность жизни различныхъ слоевъ русскаго общества сплошь подернута холоднымъ дыханіемъ омертвѣнія, она кажется трупомъ, отъ котораго отлетѣла одухотворявшая его жизнь, трепетъ божественнаго огня. Страшная сила какой-то безсмысленной, безликой случайности властвуетъ здѣсь безконтрольно; власть мертвой дѣйствительности, темныхъ стихій, цѣпкая и липкая, грозная своей невидимостью, неуяснимостью -- страшной тяжестью давитъ отовсюду. Это -- футляръ, это -- пошлость, это -- обыденщина, сумеречность, обыватель щина -- все равно, какъ не назвать эту власть, но она тутъ, подлѣ насъ и, притаившись, ждетъ мгновенія, чтобы ворваться въ нашу жизнь въ видѣ какихъ-нибудь безмысленныхъ мелочей и, опрокинувъ все, страшно испугать насъ. Чеховъ постоянно чувствовалъ ее подлѣ себя и, какъ постоянное слагаемое, она входила во всѣ его произведенія, прочно всосавшись въ самую глубь его настроеній. Но съ нею онъ и боролся всегда... И такъ сильно чувствовалъ, такъ глубоко и тонко понималъ ее Чеховъ потому, что носилъ въ себѣ, въ глубинѣ глубинъ своихъ настроеній, Чеховскихъ настроеній, -- безусловное отрицаніе ея, брезгливость и отвращеніе къ ней. Отсюда то изнуряющее противорѣчіе страшнаго конфликта идеала и дѣйствительности, которые всегда жило въ творчествѣ Чехова, сказываясь то благороднымъ возмущеніемъ идеалистическихъ порывовъ ("Нѣтъ, дальше такъ жить нельзя"), то безсильными попытками примириться со страшной властью обыденщины, съ жизнью такой, какова она есть, попытками заговорить ужасъ жизни, ужасъ омертвѣнія, истолковать его, какъ всеообщую жизнь, объявивъ безсмыслицу логикой высшаго смысла. Здѣсь поднималъ голосъ въ творчествѣ Чехова безкровный, безрадостный, надуманный, всеоправдывающій пантеизмъ. Изнуренный конфликтомъ, художникъ хотѣлъ заставить себя обрадоваться... Но радости, полной радости, примиряющей съ жизнью и оправдывающей ее всю, -- не приходило; примиряющіе мотивы постоянно срывались жалобными, печальными, безутѣшно тоскующими звуками... Улыбка выходила грустной, точно сквозь слезы, словно лучъ осенняго солнца изъ-за тучъ...
Идеализмъ живого Бога Чехова, что бы ни говорили, въ концѣ концовъ чуждъ боготворящихъ жизнь мотивовъ. Какъ и Лермонтовскій "Ангелъ" --
О Богѣ великомъ онъ пѣлъ -- и хвала
Его непритворна была.