Онъ душу младую въ объятіяхъ несъ
Для міра печали и слезъ,
И звукъ его пѣсни въ душѣ молодой
Остался безъ словъ, но живой.
И долго на свѣтѣ томилась она,
Желаніемъ чуднымъ полна,
И звуковъ небесъ замѣнить не могли
Ей скучныя пѣсни земли.
Эта "младая душа" представлена въ мірѣ Чеховскихъ сумерекъ и хмурыхъ людей безпокойнымъ томленіемъ лишнихъ людей. "Желаніемъ чуднымъ полна" томится она въ "мірѣ печали и слезъ", на опустѣвшихъ равнинахъ обыденщины. Гдѣ-то высоко-высоко, въ надзвѣздныхъ краяхъ недосягаемаго идеала услышанные, "звуки небесъ" отравляютъ въ безпокойной душѣ лишняго человѣка обаяніе "скучныхъ пѣсенъ земли". Незаглушимая въ творчествѣ Чехова, тоскливая греза о иной жизни, "чистой, изящной, поэтической", высоко поднимаетъ его надъ уровнемъ грубаго пантеизма, молящагося всей и всякой жизни въ ея совокупности. Онъ лелѣялъ въ своихъ поэтическихъ вдохновеніяхъ стыдливую мечту о возможности иныхъ міровъ, о жизни новой, неумѣщающейся на плоскости этой дѣйствительности.
Сильны ли въ творчествѣ Чехова мотивы любви къ жизни, любви къ человѣку, о которыхъ много говорили, и я увѣренъ, еще больше будутъ говорить? Да, -- Чеховъ любилъ жизнь, любилъ человѣка, но не эту жизнь, мертвымъ, бездыханнымъ трупомъ простертую въ его произведеніяхъ; не того человѣка Чеховъ любилъ, который часто представленъ въ его произведеніяхъ какъ обладатель страшной гипсовой маски вмѣсто живого человѣческаго лица, съ автоматическими движеніями куклы, безъ живой души. Чеховъ любилъ мечту о жизни, "свѣтлой, прекрасной, изящной". "Гдѣ-то на этомъ свѣтѣ есть жизнь чистая, изящная, поэтическая. Но гдѣ же она?" Она -- въ сферѣ навсегда разобщеннаго съ міромъ идеала. А то, что называется жизнью, -- эти тусклые, сѣренькіе будни безпросвѣтной пошлости, эти сумерки вызываютъ у него только брезгливое чувство, часто страхъ и въ лучшемъ случаѣ скорбную улыбку сожалѣнія. Человѣка онъ любилъ, не того оравнодушѣвшаго манекена, который смотритъ на васъ со страницъ очерковъ и разсказовъ Чехова, какъ живой мертвецъ, безвозвратно поглощенный властью обыденщины, а того, который противится этой власти, протестуетъ и мучается въ страшныхъ мукахъ сопротивленія, того, въ комъ жива еще душа человѣческая, живъ Богъ. Это чаще всего тѣ же лишніе люди различныхъ категорій, никчемные, нудные, безпокойно-ищущіе и протестующіе, -- дѣти, взрослые дѣти, дѣвушки и юноши, старики, впавшіе въ невинность дѣтства или, наконецъ, простые люди незлобивой души, голубиной кротости. Они покоряются тяготѣющей надъ міромъ страшной власти пошлости только извнѣ, внутренно не оскверняясь, не вѣдая, что творятъ. Недотепы -- всѣ они. Чеховъ понимаетъ это глубокимъ пониманіемъ, а потому жалѣетъ и любитъ ихъ: въ его произведеніяхъ они, дѣйствительно, обвѣяны тепломъ и лаской; имъ онъ чаще всего улыбается своей особенной, задумчиво-грустной улыбкой. Но теплая симпатія къ нимъ, которая дышитъ въ творческихъ вдохновеніяхъ и художественныхъ замыслахъ Чехова, не можетъ примирить его со всей человѣческой жизнью въ ея полномъ мутнаго отстоя цѣломъ, не можетъ эта скорбная улыбка, съ которой онъ любуется, глядя на свѣтлые образы иныхъ своихъ персонажей, согрѣть и освѣтить собой всей, страшно темнѣющей глуби его картинъ жизни. Не можетъ этого сдѣлать и радостная мечта о жизни чистой, поэтической, свѣтлая греза о человѣкѣ, какъ онъ рисуется въ идеальномъ воображеніи. "Принято говорить, -- писалъ Чеховъ въ разсказѣ "Крыжовникъ", -- что человѣку нужны три аршина земли. Но вѣдь три аршина земли нужны трупу, а не человѣку... Человѣку нужны не три аршина земли, а весь земной шаръ, вся природа, гдѣ на просторѣ онъ могъ бы проявить всѣ свойства и особенности своего духа".