На одномъ полюсѣ Чеховскаго настроенія -- человѣкъ идеалъ и жизнь-мечта; на другомъ, вмѣсто огромнаго простора земной шири -- только давящая тяжесть житейской пошлости, тусклость и скука; вмѣсто грезы о идеальномъ человѣкѣ, на просторѣ огромнаго міра проявляющаго всѣ свойства и особенности своего духа, -- только человѣкъ въ футлярѣ, вѣчно съ зонтикомъ и въ старыхъ калошахъ, приниженный, обезличенный... И порою отъ этого становится страшно. Соединительныхъ звеньевъ, моста между идеаломъ и дѣйствительностью Чеховъ не зналъ, не нашелъ, не могъ указать... Отсюда и тотъ холодъ, которымъ вѣетъ отъ жизни въ произведеніяхъ Чехова, специфическій холодъ настроеній; отсюда и страхъ жизни, страхъ обыденщины, "отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться", -- полное безсиліе попытокъ примиренія съ дѣйствительностью; порою, какъ въ Черномъ монах ѣ или въ Палат ѣ No 6 -- поэтизація иллюзій, заволакивающихъ своей радужной дымкой гнетущую пустоту жизни...
И чѣмъ больше я вдумываюсь, съ своей, конечно, точки зрѣнія, въ смыслъ Чеховскаго творчества, тѣмъ сильнѣе выдѣляются его основные мотивы: поэзія безсильнаго, великаго Бога, тоска и боль изъ-за неосуществимости идеала. Подъ все усиливающимся, все растущимъ впечатлѣніемъ все тѣхъ же философскихъ моментовъ художественнаго творчества Чехова хочется подчеркнуть основные мотивы его настроеній, оттѣнить ихъ, углубить, хочется еще и еще развернуть всю роскошную полноту внутренняго содержанія его творчества. Взоръ невольно устремляется туда, куда ведетъ естественное продолженіе линій художественно-философскихъ узоровъ Чеховскаго рисунка -- взоръ притягивается къ зовущему свѣту, въ направленіи котораго открываются далекіе горизонты всеразрѣшающей правды. Изъ-подъ холода и ужаса безсмыслицы жизни, изъ-подъ давящей тяжести мертваго тѣла, все настойчивѣе пробивается жажда иной, лучшей и высшей жизни; за мертвой маской пошлости, за хмурымъ небомъ вѣчныхъ сумерекъ все явственнѣе виднѣется намъ иное небо, все шире раскрывается для насъ путь къ высшимъ прозрѣніямъ, къ глубочайшимъ религіознымъ озареніямъ. Въ глубинѣ Чеховскаго художественнаго прониковенія въ жизнь острота жгучаго сознанія тлѣнности, преходимости человѣческаго существованія, безсмысленной скомканности его, уже близко соприкасается съ чисто религіознымъ чувствомъ. Въ глубокой простотѣ такого созерцанія жизни открывается что-то мистическое, обнажается страшная религіозная жажда Бога. Простота и естественная обнаженность процесса умиранія не примиряетъ съ собой, а, напротивъ, родитъ ощущеніе присутствія страшнаго въ нестрашномъ, таинственнаго и непонятнаго въ простомъ и очевидномъ, -- сознаніе тайны: не можетъ же быть, въ самомъ дѣлѣ, такъ просто и такъ безсмысленно жестоко. Здѣсь-то становится хоть сколько-нибудь психологически разъяснимымъ вѣковѣчное безсиліе смерти, безчисленное число разъ повторяющейся въ новыхъ и новыхъ фактахъ, передъ столь же вѣковѣчной, но ни за что не желающей сдаваться, мыслью о безсмертіи.
Но здѣсь мы уже выходимъ далеко за предѣлы непосредственнаго смысла творчества Чехова.
Много тончайшихъ нитей, художественныхъ, психологическихъ, историческихъ, философскихъ, заплетено въ изящной ткани Чеховскаго творчества. Грандіозна данная въ его произведеніяхъ картина жизни, въ основу которой всюду ложится его, Чеховское, настроеніе. Съ какой стороны ни зайти -- наслѣдіе, оставленное Чеховымъ, громадно, оно будетъ цѣниться и переоцѣниваться, разрабатываться и изучаться. Кромѣ непосредственнаго вклада въ литературу, наличностью своихъ произведеній, значеніе Чехова должно быть еще усчитано по тому вліянію, которое онъ оказалъ въ томъ или другомъ отношеніи на растущія молодыя силы. Онъ создалъ свою школу, и многіе изъ современныхъ беллетристовъ носятъ ярко выраженную печать Чеховскаго вліянія. Но это еще только первые всходы посѣянныхъ Чеховымъ сѣмянъ; сколько ихъ еще въ процессѣ назрѣванія, сколько ихъ еще въ періодѣ роста...
Чеховъ -- эпоха въ исторіи нашей литературы; дѣло, сдѣланное имъ громадно, но сколько бы онъ могъ дать еще, если бы смерть не взяла его изъ литературы такъ рано и такъ безсмысленно жестоко.