Насколько существенно это осложненіе, углубленіе страшнаго въ творчествѣ тѣхъ или другихъ писателей, видно хотя бы уже изъ того, что Гл. Успенскій, самъ тонкій аналитикъ страха "нестрашнаго", говоритъ уже съ ироніей о специфическихъ ужасахъ Достоевскаго, о его страхѣ страшнаго. Вотъ какъ передаетъ Вл. Г. Короленко свою бесѣду съ Гл. Успенскимъ о Достоевскомъ.
-- "Вы его любите?-- спросилъ меня Глѣбъ Ивановичъ. Я отвѣтилъ, что не люблю, но нѣкоторыя вещи, напримѣръ, "Преступленіе и наказаніе", перечитываю съ величайшимъ интересомъ.
-- Перечитываете?-- переспросилъ Успенскій, какъ будто съ удивленіемъ и потомъ, слѣдя за дымомъ папиросы своими задумчивыми глазами, сказалъ:-- А я не могу, знаете ли, у меня особенное ощущеніе. Иногда ѣдешь въ поѣздѣ... и задремлешь... И вдругъ чувствуешь, что господинъ, сидѣвшій противъ тебя... самый обыкновенный господинъ... даже съ добрымъ лицомъ... и вдругъ тянется къ тебѣ рукой... и прямо... прямо за горло хочетъ схватить... или что-то сдѣлать надъ тобой... И не можешь никакъ двинуться.
"Онъ говорилъ это такъ выразительно и такъ глядѣлъ своими большими глазами, что я какъ бы подъ внушеніемъ самъ почувствовалъ легкое вѣяніе этого кошмара и долженъ былъ согласиться, что это описаніе очень близко къ ощущенію, которое испытываешь порой при чтеніи Достоевскаго" {"Рус. Богат." 1902 г. No 5. Вл. Г. Короленко "О Глѣбѣ Ивановичѣ Успенскомъ".}.
Весьма своеобразный характеръ пріобрѣтаетъ эта тема у новѣйшихъ русскихъ беллетристовъ, у которыхъ она выступаетъ въ особенно острыхъ и обнаженныхъ формахъ.
Видное мѣсто занимаютъ здѣсь произведенія Леонида Андреева. Въ нихъ мы встрѣчаемъ очень тонкія извилины художественнаго анализа ужасовъ жизни, страшное и нестрашное весьма различныхъ формъ, видовъ и оттѣнковъ. Сознательно или безсознательно въ творческой работѣ его сказалось вліяніе и Эдгара По, и Достоевскаго, и Мопассана, и Чехова; но при всемъ этомъ онъ, какъ сильный и оригинальный талантъ, является, несмотря на различныя вліянія, на обильное художественно-философское питаніе, -- все же прежде всего самимъ собой, художественная работа его -- творческая работа.
Именно съ этой точки зрѣнія разсмотримъ послѣдній его разсказъ "Жизнь Василія Ѳивейскаго", напечатанный въ первой книгѣ недавно вышедшаго "Сборника т-ва Знанія за 1904 г.". Эти сборники произведеній новѣйшихъ беллетристовъ независимо отъ ихъ содержанія, представляются намъ очень знаменательнымъ явленіемъ въ исторіи нашей журналистики; значительная часть современной беллетристики искусственно высаживается такимъ путемъ въ особые сборники, уходя прочь отъ журналовъ и какъ бы чураясь ихъ. И волей-неволей беллетристика журналовъ оскудѣваетъ такимъ образомъ, между тѣмъ современный журналъ при современномъ среднемъ уровнѣ массы читателя все еще въ значительной мѣрѣ дышитъ беллетристикой.
Если это новое явленіе разовьется, оно окажется палкой, брошенной въ колесо дальнѣйшаго роста русскаго журнала, и будущій историкъ литературы съ грустью остановится на этомъ явленіи, недоумѣвая, кого винить: беллетристику или критику.
Но обратимся же, наконецъ, къ Леониду Андрееву.