"Потребность хватить черезъ край, потребность въ замирающемъ ощущеніи, дойдя до пропасти, свѣситься въ нее на половину, заглянуть въ самую бездну и, -- въ частныхъ случаяхъ, но весьма рѣдкихъ, -- броситься въ нее, какъ ошалѣлому внизъ головой", эта потребность, которую Достоевскій считаетъ психологической особенностью русскаго человѣка, въ высшей степени, съ напряженіемъ и болью, сказывается въ произведеніяхъ Леонида Андреева.
Бездонныя пропасти и страшныя зіяющія своей зловѣщей темнотой бездны все болѣе и болѣе притягиваютъ къ себѣ художника. Творческое вдохновеніе его все смѣлѣе и настойчивѣе въ замирающемъ ощущеніи свѣшивается надъ отвѣсными обрывами, пытаясь заглянуть въ самое жерло этой глуби, напрягаясь проникнуть въ самую темь ея, туда, гдѣ глазъ перестаетъ уже различать ясныя очертанія предметовъ, гдѣ туманная мгла густѣетъ, и все кажется такимъ загадочнымъ и ужаснымъ. Эти таинственныя глубины жизни и мрачныя извилины души человѣческой, темныя дали и неясные, окутанные непроницаемымъ туманомъ образы властно приковываютъ къ себѣ вниманіе г. Андреева. Все увѣреннѣе и увѣреннѣе вступаетъ онъ въ эту область, все глубже врѣзывается своимъ пытливымъ талантомъ въ эту скрытую отъ обыкновенныхъ глазъ подпочву душевныхъ явленій, почерпая здѣсь впечатлѣнія и вдохновенія для своей творческой работы. Надо думать, именно здѣсь пытается онъ понять и разгадать жизнь, или, выражаясь въ большей гармоніи съ духомъ творчества Андреева -- подслушать тайну жизни.
Идя по этому пути, Андреевъ написалъ свои наиболѣе нашумѣвшія произведенія: "Бездну", "Мысль", "Въ туманѣ", въ томъ же духѣ -- "Ложь", "Молчаніе", "Стѣна" и другія.
Но не во всѣхъ своихъ произведеніяхъ Леонидъ Андреевъ пытается подсмотрѣть тайну жизни, свѣшиваясь надъ пропастями и безднами, не вездѣ онъ подходитъ къ самому краю жизни, чтобы лучше ее видѣть. Не вездѣ онъ ищетъ разгадку смысла жизни въ крайнихъ ея проявленіяхъ, экстраординарностяхъ и экстравагантностяхъ, не всегда виситъ надъ пропастями и безднами. Но вездѣ и всегда наблюденія этого художника надъ явленіями, окружающими его, не столько захватываютъ ихъ въ ширь, сколько идутъ вглубь жизни, касаясь далеко скрытыхъ подпочвенныхъ слоевъ, устремляясь во внутрь человѣческой души, и здѣсь, подъ порогомъ сознанія, въ сферѣ безсознательныхъ душевныхъ переживаній, въ темномъ психологическомъ подпольѣ художникъ доискивается объясненія наблюдаемыхъ имъ жизненныхъ явленій. Во многихъ же, количественно, быть можетъ, въ большинствѣ своихъ разсказовъ Андреевъ является изобразителемъ обыденной, будничной жизни, повседневныхъ человѣческихъ отношеній; здѣсь передъ нами не уголовщина и психопатія, а обыкновенная, нормальная жизнь съ ея мелочами и пустяками, заурядная россійская обывательщина. Сюда относятся едва ли не лучшія произведенія Андреева -- "Жили-были", "Большой шлемъ", "У окна", "Петька на дачѣ", а также "Ангелочекъ", "Смѣхъ" "Въ подвалѣ" и др. Но среди этой простой и обыденной жизни, которая течетъ "плоская, мелкая и тусклая, какъ болотный ручей", художника преслѣдуетъ ужасъ; эта обыкновенная заурядная, казалось бы, такая простая, ясная и совсѣмъ не страшная дѣйствительность, пугаетъ чуткаго и вдумчиваго писателя, поселяя въ душѣ его испугъ передъ жизнью. Ужасомъ и испугомъ проникнуты всѣ разсказы Андреева, обыденное теченіе поверхности жизни такъ же страшитъ его, какъ и таинственный міръ темныхъ пропастей и бездонныхъ глубинъ, обыкновенное въ жизни такъ же пугаетъ его, какъ и чрезвычайное. Эта способность видѣть ужасы жизни въ самыхъ ея мелочахъ и повседневностяхъ, за простымъ и невыразительнымъ ликомъ обыденныхъ и обывательскихъ отношеній -- очень характерна для произведеній Андреева. Именно здѣсь онъ очень близко соприкасается съ Чеховымъ, хотя, какъ мы увидимъ далѣе, уходитъ въ концѣ концовъ слишкомъ далеко отъ него, приближаясь къ Достоевскому. "Если бы вы знали, какъ я боюсь своихъ обыденныхъ житейскихъ мыслей, въ которыхъ, кажется, не должно быть ничего страшнаго", говоритъ герой очень характернаго для Чехова разсказа "Страхъ" (VI т. 235 ст.). "Мнѣ страшна главымъ образомъ обыденщина, отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться. Я не способенъ различать, что въ моихъ поступкахъ правда и что ложь, и они тревожатъ меня; я сознаю, что условія жизни и воспитаніе заключили меня въ тѣсный кругъ лжи, что вся моя жизнь есть не что иное, какъ ежедневная забота о томъ, чтобы обманывать себя и людей и не замѣчать этого и мнѣ страшно отъ мысли, что я до самой смерти не выберусь изъ этой лжи".
Отголоски этихъ настроеній идутъ далеко вглубь нашей литературы. "Все самое запутанное, самое сложное, -- писалъ еще Герценъ въ "Капризахъ и раздумьѣ" -- сосредоточилось подъ крышей каждаго дома, и критическій, аналитическій вѣкъ нашъ, критикуя и разбирая важные историческіе и всяческіе вопросы, спокойно, у ногъ своихъ, позволяетъ рости самой грубой, самой нелѣпой непосредственности, которая мѣшаетъ ходить и предательски прикрываетъ язвы". "Люди никакъ ни могутъ заставить себя, -- жалуется Л. Толстой, -- серьезно подумать о томъ, что дѣлать дома съ утра до ночи; они тщательно хлопочутъ и думаютъ обо всемъ: о картахъ, о крестахъ, объ абсолютномъ, о варіаціонныхъ исчисленіяхъ, о томъ, когда ледъ пойдетъ на Невѣ, но объ ежедневныхъ будничныхъ отношеніяхъ, обо всѣхъ мелочахъ къ которымъ принадлежатъ семейныя тайны, хозяйственныя дѣла и пр. и пр., объ этихъ вещахъ ни за что на свѣтѣ не заставишь подумать: они готовы, выдуманы". Но именно они-то и страшны въ скрытой таинственности своей, въ незамѣчаемомъ ужасѣ прячущейся въ нихъ безсмысленной стихійности человѣческихъ отношеній. Это родитъ острое чувство страха, испуга передъ жизнью, оно неизбѣжно подымается порою при вдумчивомъ вглядываніи въ жизнь. Часто звучитъ эта нотка въ трепетныхъ настроеніяхъ Глѣба Успенскаго. Вспомнимъ хотя бы характерный аккордъ заключительныхъ строкъ его чудного очерка "Съ человѣкомъ тихо". "И стоитъ дьявольская тоска.-- Солонина "достигла" 20 коп.-- неизвѣстно отчего. Батюшка сидитъ дома и думаетъ объ улучшеніи быта -- неизвѣстно съ чего. Въ волости "наказываютъ" Ивана Родіонова -- неизвѣстно за что. Урядникъ ѣдетъ рысью -- "неизвѣстно куда и зачѣмъ"... Неизвѣстно зачѣмъ прилетѣла птица подъ окно... Солнце свѣтитъ... Солонина "достигаетъ"... И становится "неизвѣстно отчего", "страшно""... Такова пугающая безсмыслица обыденной жизни, навѣвающая ужасъ и испугъ...
И творчеству Леонида Андреева знакомъ этотъ вдругъ рождающійся страхъ жизни и странное, повидимому, удивленіе передъ привычнымъ ликомъ ея.
Страхъ "обыденщины, отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться", чувствуется и въ его творчествѣ, но мелочи и будни вызываютъ въ немъ не тоскливое отчаяніе съ примѣсью брезгливаго отношенія къ такой жизни и къ такимъ людямъ, какъ въ большинствѣ случаевъ у Чехова, а больше всего и прежде всего ужасъ, -- ужасъ острый, мучительно зудящій.
И Андреевъ старается уяснить себѣ эту тайну въ простомъ, непонятное и загадочное въ обыденномъ и обыкновенномъ. И это ощущеніе внезапно и какъ бы изъ ничего рождающагося страха, недоумѣвающаго испуга, переходящаго въ такой ужасъ, отъ котораго волосы становятся дыбомъ и мурашки по спинѣ бѣгаютъ, порою достигаетъ крайней остроты и мучительной напряженности; тогда уже художникъ не удерживается въ предѣлахъ реальнаго міра естественныхъ явленій и населяетъ пугающій его міръ дѣйствительности таинственными тѣнями и загадочными образами; міръ естественный и обыденный заволакивается легкой, а затѣмъ все сгущающейся и сгущающейся дымкой мистическаго тумана. Иногда въ такихъ случаяхъ онъ прибѣгаетъ къ символизму, пытаясь въ отвлеченныхъ символистическихъ выраженіяхъ передать то ощущеніе страха, которое навѣвается на него обыкновенной жизнью. "У него было больное безкровное тѣло, -- разсказывается въ очеркѣ "Въ подвалѣ" объ одномъ спившемся интеллигентномъ человѣкѣ (здѣсь сказывается также очень характерная для Андреева, какъ современнаго художника, манера очерчивать образъ общими, импрессіонистскими штрихами, минуя реалистическія детали и фактическія сообщенія), -- изношенное въ работѣ, изъѣденное страданіями и водкой, и смерть уже сторожила его, какъ хищная птица, слѣпая при солнечномъ свѣтѣ и зоркая въ темныя ночи. Днемъ она пряталась въ темныхъ углахъ, а ночью безшумно усаживалась у его изголовья и сидѣла долго, до самаго разсвѣта и была спокойна, терпѣлива и настойчива. Когда при первыхъ проблескахъ дня онъ высовывалъ изъ-подъ одѣяла блѣдную голову съ глазами травимаго звѣря, въ комнатѣ было уже пусто, -- но онъ не вѣрилъ этой обманчивой пустотѣ, которой вѣрятъ другіе. Онъ подозрительно оглядывалъ углы, съ хитрой внезапностью бросалъ взглядъ за спину и потомъ, опершись на локти, внимательно и долго смотрѣлъ передъ собой въ тающую тьму уходящей ночи. И тогда онъ видѣлъ то, чего никогда не видятъ другіе: колыханіе сѣраго огромнаго тѣла, безформеннаго и страшнаго. Оно было прозрачно, охватывало все, и предметы въ немъ были, какъ за стеклянной стѣной". (Стр. 150). Въ "Разсказѣ о Сергѣѣ Петровичѣ", говорится, какъ Сергѣй Петровичъ, заурядный сѣренькій студентъ, открываетъ что-то непонятное и загадочное въ спящемъ подлѣ него товарищѣ.
"Этотъ спящій человѣкъ, котораго онъ раньше любилъ, казался ему теперь чуждымъ и загадочнымъ, и загадкою было все и глубокое дыханіе его, и мысли, скрытыя подъ выпуклостями черепа, и рожденіе его, и смерть, и непонятно было, что подъ одною крышей лежатъ два человѣка, и у каждаго изъ нихъ все свое, отдѣльное, непохожее -- и мысли, и жизнь" (88). И дальше, когда Сергѣй Петровичъ ясно сознаетъ что онъ ничтожество, посредственность, въ массѣ своей необходимая, какъ полезная статистическая единица, цѣнная только какъ составляющая большихъ слагаемыхъ, но никому не нужная сама по себѣ, его охватываетъ ужасъ, и обыденное, простое и только что такое понятное становится непонятнымъ, загадочнымъ, пугающимъ. "Всю его душу охватилъ стыдъ и глухой гнѣвъ человѣка, который долго не понималъ, что надъ нимъ смѣются, и, обернувшись, увидѣлъ, оскаленные зубы и протянутые пальцы. Жизнь, съ которой онъ такъ долго мирился, какъ съ фактомъ, взглянула ему въ лицо своими глубокими очами, холодными, серьезными и до ужаса непонятными въ своей строгой простотѣ" (94).
Въ разсказѣ "У окна" есть такая сценка. Двѣ женщины шепчутся о своихъ пьяныхъ мужьяхъ. У одной, хозяйки квартиры, пьяный "аспидъ" мужъ напоминаетъ о себѣ пьянымъ храпомъ, другая пришла съ подбитымъ глазомъ. "Вотъ и мой тоже. Пропасти нѣтъ на эту водку", соболѣзнуетъ хозяйка. И Андреевъ тотчасъ резюмируетъ настроеніе, рождаемое этой, повидимому, незначительной бесѣдой: "хозяйка оборвала рѣчь. и въ жутко молчащую комнату съ двумя блѣдными женщинами какъ будто вползло что-то безформенное, чудовищное и страшное, и повѣяло безуміемъ и смертью. И это страшное была водка, господствующая надъ бѣдными людьми, и не видно было границъ ея ужасной власти" (94).