Герой этого разсказа, одного изъ самыхъ удачныхъ у Андреева, закорузлый мелкій чиновникъ, по прозванію Сусли-Мысли, представляетъ собой олицетворенную жизнебоязнь. Сидя въ праздникъ у окна, "онъ хотѣлъ бы, чтобы вѣчно былъ праздникъ, и онъ могъ смотрѣть, какъ живутъ другіе, и не испытывать того страха, который идетъ вмѣстѣ съ жизнью. Время застывало для него въ эти минуты, и его зіяющая, призрачная бездна оставалась неподвижной". Отсиживаясь отъ жизни въ своемъ углу, Сусли-Мысли пугается каждаго обыкновеннѣйшаго жизненнаго акта; все ему представляется непонятнымъ и чуждымъ, передъ каждымъ обычнымъ явленіемъ жизни его охватываетъ какая-то оторопь и жуть, ужасъ жизни совершенно придавилъ и обезличилъ его, какъ бы совсѣмъ стеръ съ лица земли, оставивъ ему только какую-то тѣнь существованія. Сусли-Мысли напоминаетъ собой выразительную фигуру щедринскаго "премудраго пискаря", только герою "У окна" не достаетъ пискариной устойчивости и самодовольства. Смотря на него, становится страшно за человѣка: "съ человѣкомъ тихо", какъ говоритъ Г. И. Успенскій; опустошеніе человѣческой души и полная утрата личности, совершенно парализующая всякое самостоятельное проявленіе жизни, способны вселить не меньшій ужас:ь, чѣмъ какія угодно зіяющія бездны и темныя пропасти.
Въ этомъ простомъ безыскусственномъ разсказѣ Андреевъ подходитъ къ страшной тайнѣ жизни съ иной стороны, чѣмъ въ спеціальныхъ ужасахъ "Бездны" символистической "Стѣны" и въ другихъ подобныхъ разсказахъ.
Очень удачно ужасъ жестокой и безсмысленной жизни повседневныхъ человѣческихъ отношеній переданъ въ небольшомъ разсказѣ "Случай".-- Какой-то докторъ, счастливый и довольный, несетъ домой къ молодой женѣ удачно купленную двѣнадцатирублевую лампу. Дорогой онъ наталкивается на толпу, которая ловитъ вора; воръ бѣжитъ на него, вышибаетъ у него изъ рукъ лампу, и докторъ, не думая, полубезсознательно ловитъ несчастнаго бѣжавшаго человѣка. Вотъ онъ держитъ его крѣпкими руками. "Не глядя, видѣлъ онъ вора, съ опущенными руками, и себя, съ широко разставленными ногами и протянутой рукой, и эта поза была проста и дика до ужаса: человѣкъ держалъ другого человѣка"!
Все въ этой картинѣ пустячнаго "Случая" проникнуто сознаніемъ жестокой безсмыслицы обыкновенной жизни, и все это вызываетъ ужасъ. И въ участкѣ, и вернувшись домой, докторъ говоритъ и дѣлаетъ все самое обыкновенное, но художникъ хочетъ оттѣнить въ этой будничной простотѣ и невозмутимости страшныя нотки. "Ему стало жаль вора, а потомъ лампу, и такъ поочередно онъ жалѣлъ то человѣка, то вещь. И пока онъ жалѣлъ одно, другое вызывало въ немъ злобу" и т. д.; въ тонѣ разсказа за незначительностью сюжета все явственнѣе слышится испугъ.
III.
Обыденное, заурядное и простое то и дѣло переходитъ у Андреева въ необычайное, исключительное и чрезвычайное. Темный край бездны, безнадежные обрывы и страшные отвѣсы всегда бокъ о бокъ подлѣ насъ, въ нашихъ повседневныхъ отношеніяхъ, въ этой нормальной жизни, такой понятной и обыкновенной. Ужасы жизни всегда тутъ -- подлѣ насъ, и настойчиво, и упорно стерегутъ насъ и настигаютъ за той чертой, до которой уголовная, медицинская, психіатрическая и другая статистика доводитъ свои процентныя нормы. Г. Андреева интересуетъ, какъ на гладкой и чистой поверхности обыкновеннаго неожиданно появляется необычайное и ужасное, какимъ образомъ средній нормальный человѣкъ, полезная статистическая единица, обращается въ преступника, самоубійцу, сифилитика, изверга и звѣря, дѣлаясь добычей на этотъ разъ, какъ вредная и зловѣщая единица статистическихъ таблицъ самоубійства, уголовныхъ преступленій, сифилиса и насилій. Эта тема занимаетъ г. Андреева въ "Разсказѣ о Сергѣѣ Петровичѣ", "Безднѣ", "Въ туманѣ", а также въ такихъ разсказахъ, какъ "Жили-были", "Большой шлемъ" и др.
Особенно характернымъ въ этомъ отношеніи представляется намъ разсказъ "Бездна".
Переходъ отъ первой ко второй части разсказа здѣсь является такимъ неожиданнымъ и внезапнымъ, но, въ сущности, страшная развязка подготовлена нѣкоторыми характерными деталями первой части. Первой своей половиною разсказъ представляется обычнымъ для современной беллетристики миніатюрнымъ художественнымъ эскизомъ, незначительнымъ по размѣру и сюжету, но красивымъ, изящно выточеннымъ и мастерски отдѣланнымъ въ деталяхъ. Какъ вдругъ, около третьей главы ясная гладь подергивается тревожной дымкой, заволакивается зловѣщими тучами и, наконецъ, разражается страшной, опрокидывающей читателя, грозной картиной, полной ужаса и омерзенія. При болѣе пристальномъ и внимательномъ чтеніи "Бездны" становится уже ясно, что нѣкоторыя для г. Андреева детали, какъ бы невидимо разлитыя въ атмосферѣ первой половины разсказа, ранѣе оставшіяся незамѣченными, предваряютъ грозу, разразившуюся въ концѣ. Хитрый плотоядный звѣрь посаженъ художникомъ въ душу Нѣмовецкаго съ самаго начала разсказа; звѣрь этотъ прячетъ свою шершавую спину подъ поэтическимъ флеромъ возвышеннаго настроенія. Помогая Зиночкѣ перепрыгнуть черезъ канаву, "онъ скромно отвернулся, когда у всходившей дѣвушки слегка пріоткрылась нога". "И было что-то острое, безпокойное въ этомъ немеркнущемъ представленіи узкой полоски бѣлыхъ юбокъ и стройной ноги и несознаваемымъ движеніемъ воли онъ потушилъ его. И тогда ему захотѣлось "крикнуть: "бѣгите я буду васъ догонять" -- эту древнюю формулу первобытной любви среди лѣсовъ и гремящихъ водопадовъ". И затѣмъ съ приближеніемъ вечерней тьмы, когда они подходятъ къ городу, имъ то и дѣло попадаются встрѣчныя проститутки и въ томъ впечатлѣніи, которое оставляютъ эти мимолетныя встрѣчи, чувствуется уже что-то грозное, зловѣщее, какъ бы предостерегающее. Настроеніе разсказа становится все болѣе и болѣе тревожнымъ, вниманіе читателя фиксируется на такихъ, повидимому, незначущихъ, а въ развитіи настроенія разсказа -- весьма существенныхъ мелочахъ, какъ грязный подолъ встрѣчающихся женщинъ. "Что-то тревожное, больное и страшно безнадежное было въ трепыханіи этого тонкаго и грязнаго подола"... А далѣе уже разрѣшается самая катастрофа, отбрасывая только сейчасъ еще столь непонятныхъ и столь обыкновенныхъ людей "по ту сторону понятной и простой жизни". "Все случившееся было такъ страшно и такъ не похоже на правду, которая не можетъ быть такой ужасной", что Нѣмовецкій не можетъ вѣрить въ то, что произошло. "Ужасаясь самъ себя", онъ не могъ связать случившагося съ тѣмъ, что было раньше въ первой половинѣ эскиза. Чувствуя передъ собой бездну, темную страшную, притягивающую, "сохранивъ отъ человѣка одну способность лгать", обезумѣвшій Нѣмовецкій отдается власти проснувшагося въ немъ и окончательно овладѣвшаго имъ звѣря, "и черная бездна поглотила его".
По поводу "Бездны" -- говорилось и въ критикѣ, и среди читателей о сходствѣ художественнаго творчества Андреева съ Мопассаномъ. Конечно, не можетъ быть и рѣчи, по крайней мѣрѣ -- пока, о количественномъ сходствѣ величины таланта молодого художника съ величиной художественнаго генія Мопассана. Здѣсь имѣютъ въ виду, конечно, только родство ихъ творческихъ настроеній и вдохновеній. И въ этомъ смыслѣ г. Андреевъ, въ самомъ дѣлѣ, нѣкоторыми сторонами своего творчества примыкаетъ къ великому французскому писателю, только примыкаетъ не въ сферѣ вскрытія темныхъ безднъ человѣческой души, но напоминаетъ его такимъ изображеніемъ непонятнаго, таинственнаго и страшнаго въ простой и примелькавшейся картинѣ обыденной жизни. Къ Монассану обращена какъ разъ та сторона "книги о жизни и смерти", какъ назвалъ H. K. Михайловскій первый сборникъ разсказовъ Леонида Андреева, -- которая роднитъ нашего молодого художника съ Чеховымъ и его школой. Чеховъ еще болѣе, чѣмъ Мопассанъ, глубокій и тонкій изобразитель власти обыденщины. Андреевъ въ своихъ произведеніяхъ еще мучительнѣе, острѣе и тревожнѣе чувствуетъ эту страшную власть обыденщины; это художественное обобщеніе (Мопассана и Чехова) имъ индивидуализовано и осложнено напряженнымъ трагическимъ чувствомъ ужаса и испуга передъ этой страшной властью обыденщины, ужасомъ обыденщины. И этотъ ужасъ обыкновеннаго и обыденнаго порою чувствуется художникомъ сильнѣе ужаса темныхъ пропастей и черныхъ безднъ, художественнымъ воспроизведеніемъ котораго г. Андреевъ одной стороной примыкаетъ къ Эдгару По и другой къ Достоевскому.
Но здѣсь Андреевъ, идя также по не разъ уже исхоженному пути, оригиналенъ и самостоятеленъ, его работа по пріемамъ своимъ и конечнымъ выводамъ существенно отличается здѣсь какъ отъ Достоевскаго, такъ и отъ другихъ художниковъ, въ замирающемъ ощущеніи свѣшивающихся надъ пропастью, чтобы заглянуть въ самую бездну.