Итакъ, къ ужасу жизни г. Андреевъ подходитъ съ двухъ сторонъ: со стороны обыкновеннаго, отъ заурядныхъ проявленій и со стороны необычайнаго, отъ крайнихъ ея проявленій. Въ повѣсти "Въ туманѣ" встрѣчаются и переплетаются оба направленія, въ которыхъ художникъ ищетъ разгадать тайну жизни; здѣсь и ужасъ обыденщины, которымъ онъ соприкасается съ Чеховымъ, и ужасъ ужаснаго, ужасъ края бездны свѣшивающагося надъ пропастью, которымъ онъ примыкаетъ къ психологическимъ и уголовнымъ элементамъ творчества Достоевскаго. Ужасъ простого и естественнаго, и естественность ужаснаго и страшнаго замыкаются въ одно общее кольцо, -- въ одно мучительно острое и тревожное чувство ужаса передъ жизнью, въ которой отъ понятнаго и яснаго до загадочнаго, зловѣщаго и грознаго одинъ только, иногда совсѣмъ незамѣтный шагъ. Страшно и ужасно, конечно, то, что юноша Рыбаковъ, юноша, въ душѣ котораго заложены великія и добрыя возможности, заражается развратомъ, дурной болѣзнью, пьетъ водку и убиваетъ несчастную дѣвушку проститутку, но не менѣе страшно и то, что этотъ юноша, помимо нехорошей болѣзни и убійства, такой же юноша, какъ многіе, какъ большинство другихъ, нормальныхъ, обыкновенныхъ, о которыхъ никто не пишетъ и которыми никто не возмущается, страшно то, что жизнь этого юноши, способнаго на все другое, хорошее и свѣтлое, опустошена и уединена отъ внутренняго міра другихъ людей, ужасно, что психологически очень сложный туманъ, заволакивающій его почти еще дѣтскую душу, некому разсѣять, что "умный и хорошій человѣкъ" Сергѣй Андреевичъ, отецъ его, "въ правдѣ словъ котораго таится страшная и неуловимая ложь", и образованное современное общество не умѣетъ помочь Павлу, не могутъ часто сами справиться съ ужаснымъ туманомъ, нависшимъ надъ жизнью, такой нормальной и обыкновенной и такой страшной и непонятной въ своей обыкновенности. "Что можетъ быть фантастичнѣе и неожиданнѣе дѣйствительности?-- писалъ Достоевскій. Никогда романисту не представить такихъ невозможностей, какъ тѣ, которыя дѣйствительность представляетъ вамъ каждый день тысячами въ видѣ самыхъ обыкновенныхъ вещей".
Съ чисто художественной точки зрѣнія разсказъ былъ бы несравненно гармоничнѣе и производилъ бы болѣе сильное и выгодное впечатлѣніе, если бы заключительная сцена съ водкой, проституткой, "длиннымъ ножомъ, облѣпленнымъ мякишемъ" и "голымъ высокимъ животомъ", въ который совалъ этотъ ножъ Павелъ Рыбаковъ, "какъ въ пузырь, изъ котораго нужно выпустить воздухъ", если бы все это было выпущено. Можно было хотя бы утопить несчастнаго героя въ Невѣ, и даже эта шаблонная развязка была бы болѣе умѣстна. А въ интересахъ большей обобщенности картины, въ интересахъ болѣе законченной и цѣльной обрисовки одной только художественной идеи Андреева -- ужаса обыденщины, -- было бы лучше совсѣмъ выпустить внѣшній трагизмъ дѣйствій. Не надо для этой цѣли ни ножей, ни убійствъ, ни самоубійствъ, не надо даже Невы, не надо, пожалуй, и нехорошей болѣзни; не надо всего того, что на обычномъ языкѣ можетъ быть названо ужасомъ, что приближаетъ нормальный туманъ житейской неправды къ исключительнымъ сферамъ черныхъ безднъ и глухихъ отвѣсныхъ скалъ. Умѣрить бы специфичность ужасовъ, сравнять пропасти и бездны, и тогда все еще останется очень много, останется ужасъ обыденныхъ человѣческихъ отношеній, ужасная нормальность въ чистомъ видѣ... Отчужденность и разобщенность дѣтей среди "умныхъ и хорошихъ людей" родителей, вообще, дикость жизни человѣка въ благоустроенномъ обществѣ осталась бы и тогда, и производила бы, можетъ быть, еще болѣе сильное, еще болѣе страшное и ужасное впечатлѣніе, чѣмъ теперь, Въ этомъ смыслѣ, какъ раздраженные враги, такъ и восторженные друзья г. Андреева говорятъ и пишутъ не совсѣмъ о томъ, что заставляетъ однихъ возмущаться, другихъ восхищаться. "Былъ домъ, гдѣ подъ окномъ чижъ съ соловьемъ висѣли и пѣли", когда отецъ спросилъ слушавшаго мальчика, которая изъ птицъ его больше забавляетъ, "тотчасъ на чижика малютка указалъ, "вотъ, батюшка, -- она, сказалъ".
Специфическіе ужасы разсказовъ Андреева -- только пестрый чижъ, соловьемъ же является въ немъ болѣе глубоко скрытый ужасъ обыденной, обыкновенной человѣческой жизни и еще глубже скрытый подъ нимъ ужасъ за человѣка, теплая правдиво-искренняя и, главное, чуткая, цѣломудренно сдержанная и невидимая тревога о душѣ человѣческой...
Но какъ бы то ни было, изображеніе темныхъ сторонъ жизни, специфическіе ужасы у Андреева налицо.
Такъ подобаетъ художнику свершить всякую правду; и правду яснаго дня, и правду загадочной темной ночи... Сфера жизни -- мглистая тьма психологическаго подполья, черныя бездны звѣря въ человѣкѣ и туманы половыхъ пробужденій, все это темы слишкомъ важныя, серьезныя и, главное отвѣтственныя, чтобы съ одной стороны можно было протестовать и огульно возмущаться попытками сдѣлать ихъ объектомъ художественнаго творчества, съ другой -- радостно и шумно привѣтствовать всякую попытку въ этомъ направленіи, какъ смѣлое и откровенное разоблаченіе лжи и неправды жизни. Сфера эта должна быть, конечно, выясняема со всѣмъ безстрашіемъ мысли, ибо слишкомъ часто отпугивали эту мысль отъ тѣхъ или другихъ темъ изъ ложной боязни и предразсудковъ. Поэтому-то слѣдуетъ помнить всю отвѣтственность и трудность работы. Область, въ которую вступилъ Андреевъ рядомъ послѣднихъ своихъ произведеній, сама по себѣ не новость въ искусствѣ, она исхожена и изображена художниками (большими Андреева и меньшими его). Входовъ здѣсь много наслѣжено, но выходовъ не такъ много. Куда же дѣлись тѣ, что вошли въ темную храмину, независимые и увлекающіеся огромностью своего дѣла, но не вернулись оттуда съ тѣмъ, во имя чего шли, или же вернулись съ пустыми, исковерканными руками?
Это именно тѣ "частные, но весьма рѣдкіе", какъ думалъ Достоевскій, случаи, когда русская потребность увлекала русскихъ людей, свѣсившихся надъ пропастью бездны и не удержавшихся на ея краю, "бросаться внизъ головою, какъ ошалѣлому". "И черная бездна поглотила ихъ", поглотила не мало художниковъ, русскихъ и всякихъ, которые поступали къ ней съ большими и малыми талантами, смѣло и дерзко заглядывая ей въ самую пасть, докучая ей своими вопросами, добиваясь отвѣта. Она, какъ сфинксъ, требуетъ разгадки, иначе грозитъ поглотить покушающійся на нее художественный талантъ.
"Въ замирающемъ ощущеніи, дойдя до пропасти", Леонидъ Андреевъ "свѣсился въ нее на половину, заглядывая въ самую бездну". Остановится ли онъ на этомъ или пойдетъ дальше, представляя собой тотъ "частный случай", о которомъ говорилъ Достоевскій, когда эта потребность края заставляетъ "броситься въ пропасть, какъ ошалѣлому, внизъ головой", -- это вопросъ дальнѣйшаго развитія его творчества, отвѣтъ на который кроется въ судьбѣ дальнѣйшихъ его религіозно-нравственныхъ исканій. Яркимъ проявленіемъ этихъ исканій является послѣдняя художественная работа Л. Андреева -- "Жизнь Василія Ѳивейскаго".
IV.
Тонкія художественно-психологическія развѣтвленія и углубленія сложнаго чувства страха жизни пронизываютъ собой творческія вдохновенія Леонида Андреева. Страницы его разсказовъ дышатъ страстно-распаленнымъ, мучительно-трепещущимъ ужасомъ передъ жизнью. И въ новомъ разсказѣ его "Жизнь Василія Ѳивейскаго" съ новой силой, съ мучительной, зудящей остротой и напряженностью звучатъ тѣ же мотивы, слышится тотъ же безысходный, неизбывный ужасъ, тотъ же безнадежный испугъ передъ жизнью, Большими, широко раскрытыми глазами всматривается здѣсь художникъ въ страшную, безпросвѣтно-темную глубь жизни; взоръ его полонъ тяжелаго, изступленнаго недоумѣнія, тревожнаго, болящаго...
Въ страшной глуби жизни художнику видится тайна, темная, зловѣщая тайна, которая губитъ радости жизни, губитъ вѣру, надежды. Тревожно озираясь вокругъ себя, онъ хочетъ ближе, все ближе подойти къ тайнѣ, страшной тайнѣ жизни, хочетъ разгадать темную загадку жизни, которая, какъ ему кажется, открывается въ мрачныхъ, холодныхъ глубинахъ безвѣрья и отчаянія, тамъ, въ психологическомъ подпольѣ, въ преисподняхъ духа... И онъ порою этимъ отчаяніемъ упивается, врѣзываясь тонкимъ и острымъ лезвіемъ своего большого таланта дальше и дальше въ затягивающія топи мрачной бездны, глубже и глубже опускаясь по потаеннымъ, страшнымъ ходамъ этой пропасти, -- съ своеобразнымъ замираніемъ сердца прислушивается къ грознымъ звукамъ таинственнаго грохота всеобщаго разрушенія на днѣ ея. Она зоветъ его, эта бездна, она манитъ къ себѣ вниманіе художника; безумный, странно щекочущій хохотъ, сумасшедшія рыданія, давящая сложность тонкихъ мистическихъ переживаній подстерегаютъ его здѣсь, въ глубинѣ невѣрія и отчаянія, и онъ идетъ, все-таки идетъ упрямо... и безстрашно, въ художественномъ упоеніи "свѣшиваясь надъ пропастью, чтобы заглянуть въ самую ея бездну". И порою слышится здѣсь страстное упоеніе отчаяніемъ, сладострастные вопли невѣрія.