Бродя по причудливымъ расщелинамъ ужаса жизни и смерти, взбираясь по извилистымъ, узкимъ тропинкамъ на страшныя отвѣсныя крутизны и высоты, Андреевъ идетъ къ пустыннымъ берегамъ своего безнадежнаго, безрадостнаго пессимизма.
Въ основѣ Андреевскаго пессимизма лежитъ его насторожившійся испугъ передъ жизнью, такой таинственно-сложной и могучей въ своемъ ужасѣ.
По тому же пути онъ идетъ и въ новомъ своемъ произведеніи -- "Жизнь Василія Ѳивейскаго". Сильно написанная, богатая яркими, дорогими красками и тонкими идейно-психологическими узорами, вещь эта, какъ всѣ почти произведенія Андреева, обильно насыщена тревогой мучительно-страстныхъ вопрошаній, тонкимъ, ѣдко-ядовитымъ сокомъ глубокаго психологическаго анализа, остріе котораго, какъ тонкое жало, прокалываетъ далеко внутрь сознаніе читателя, ставя передъ нимъ множество новыхъ вопросовъ, углубляя и истончая ранѣе поставленные, расширяя и развѣтвляя тонкой сѣтью сложныхъ художественно-психологическихъ узоровъ сферу его душевныхъ переживаній. Но при всемъ этомъ новый разсказъ Леонида Андреева имѣетъ и много существенныхъ недостатковъ и со стороны выполненія задуманной идеи и со стороны формы художественнаго выраженія, силы производимаго на читателя впечатлѣнія. Можно даже въ нѣкоторомъ смыслѣ сказать, что "Жизнь Василія Ѳивейскаго" -- разсказъ, въ цѣломъ не удавшійся автору. Художникъ далъ здѣсь, быть можетъ, не совсѣмъ то, что хотѣлъ дать, и далъ не такъ, какъ слѣдовало бы ожидать въ видахъ наибольшей силы художественнаго эффекта.
Жизнь Василія Ѳивейскаго, простого сельскаго священника, представляетъ собой страшный сгустокъ ужаса человѣческаго существованія; здѣсь, цѣпляясь одна за другую, съ какой-то вызывающей дикой жестокостью нарастаютъ бѣды и несчастія. Жизнь какъ бы насмѣхается надъ отцомъ Василіемъ, обнаживъ свои когти и ощеривъ страшные зубы. Жизнь цинично обнажилась здѣсь въ несчастной судьбѣ Ѳивейскаго въ своемъ темномъ, зловѣщемъ, враждебномъ человѣку, безсмысленномъ и злобно подстерегающемъ его началѣ. Это искусственное сгущеніе красокъ, какъ художественно-психологическій экспериментъ, вполнѣ законно; здѣсь тотъ же пріемъ художественной дедукціи, постановки художественно-философскаго опыта въ чистомъ видѣ, который хорошо знакомъ русскому читателю изъ творческой работы Достоевскаго. Художникъ этого типа -- прямая противоположность художнику-бытописателю, художнику конкретной дѣйствительности, рисующему жизнь во всей полнотѣ ея, со всей внѣшней жизненностью пропорцій и соотношеній. Художникъ-лаборантъ поступаетъ иначе: онъ сознательно ставитъ опытъ, изолируетъ элементы дѣйствительности, чтобъ разсматривать и показывать ихъ въ чистомъ видѣ. Дѣйствительность его художественныхъ опытовъ такъ похожа на живую жизнь въ ея обычномъ среднемъ теченіи, какъ элементы химической лабораторіи похожи на ту конкретную сложность ихъ соединеній, которую мы видимъ въ природѣ.
"Жизнь Василія Ѳивейскаго" -- это художественный опытъ, въ которомъ писатель пытается добыть темное начало жизни въ ея безсмысленно-жестокой, безумно-дикой, пугающей власти надъ человѣкомъ и его судьбой. Далѣе, въ сферу этого опыта Андреевъ вводитъ религіозный вопросъ, ставя между сильно вѣрующимъ человѣкомъ и предметомъ его вѣры нѣмую, холодную стѣну непобѣдимой власти смерти, власти темнаго случая, стихійнаго, неразумнаго, безсмысленнаго начала жизни, которому, въ концѣ концовъ, все подчинено. Начало это побѣждаетъ вѣру, комкаетъ вѣрующаго человѣка съ его мыслью о Богѣ, разрушаетъ и повергаетъ къ бездну всеобщаго паденія, безвозвратной, неизбывной гибели міра, всемірнаго, послѣдняго потопа.
Вотъ она, эта жизнь отца Ѳивейскаго, эта длинная цѣпь нанизанныхъ одна на другую неожиданныхъ, страшныхъ случайностей. Все текло просто и обычно въ жизни этого простого человѣка, -- вдругъ утонулъ мальчикъ Вася, сынъ Василія Ѳивейскаго. Попадья въ горѣ начинаетъ пить, и всѣ кругомъ смотрятъ на священника со злобой осужденія, съ тайной боязнью его незадачливой, несчастной жизни. Въ припадкѣ пьянаго безумія, послѣ вынужденныхъ у мужа ласкъ, попадья зачинаетъ новаго ребенка... Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ насторожившагося ожиданія милости отъ жизни, злая судьба снова и сильнѣе сдавливаетъ въ своихъ тискахъ жизнь Ѳивейскаго: родится желанный сынъ, но... идіотъ. Судьба не смилостивилась; съ жестокимъ смѣшкомъ, ощеривъ свои гадкіе, гнилые зубы, злобно несетъ она отцу Василію новое испытаніе. Идіотъ растетъ, попадья мрачно и безнадежно пьетъ, зловѣщая атмосфера дикаго безумія и ужаса сгущается больше и больше. Пожаръ, случившійся въ отсутствіе отца Василія, уноситъ домъ и жену, но оставляетъ идіота... Ѳивейскій принимаетъ испытаніе, видя въ немъ тайный промыслъ Божій; въ испытаніяхъ своихъ онъ видитъ волю Его; испытанія эти для отца Василія -- знаменіе предназначенной ему миссіи, совершить которую онъ покорно готовится. Въ долгихъ, полныхъ терзающей, испытующей тоски вечерахъ, онъ въ уединеніи, съ глазу на глазъ съ идіотомъ, готовится совершить то, къ чему, какъ казалось ему, онъ призванъ рядомъ испытаній своей жизни. И вотъ часъ насталъ. На отпѣваніи тѣла рабочаго, засыпаннаго на работѣ отвалившейся глыбой песку, среди плача вдовы и дѣтей, отецъ Василій вдругъ чувствуетъ себя посланнымъ открыть людямъ чудо воли Его, и въ церкви, обращаясь къ разлагающемуся трупу рабочаго, говоритъ и повторяетъ:-- "Семенъ, тебѣ говорю, встань!.. Но неподвиженъ былъ мертвецъ, и вѣчную тайну безстрастно хранили его сомкнутыя уста"... Отецъ Василій приказываетъ, кричитъ, молитъ; но трупъ безмолвствуетъ... и потрясенный въ основахъ своей вѣры, въ припадкѣ безумнаго отчаянія, о. Ѳивейскій погибаетъ въ неутоленной жаждѣ вѣры своей.
Мы, по возможности, кратко и сухо передали фабулу разсказа. На этой канвѣ Андреевъ вышиваетъ тонкіе узоры своего сложнаго психологическаго рисунка. Рисунокъ набросанъ сильно, мѣстами, пожалуй, слишкомъ сильно. Съ первыхъ же страницъ разсказа тонъ приподнятъ до высшей мѣры, и далѣе, не будучи въ состояніи въ соотвѣтствующей мѣрѣ подыматься, онъ производитъ меньшій эффектъ. Начавъ съ высшей точки, художникъ не можетъ далѣе удержаться на высотѣ достигнутой силы впечатлѣнія; для этого пришлось бы все усиливать краски, истончать линіи узоровъ. Художественное впечатлѣніе, какъ и всякое ощущеніе, возрастаетъ не въ прямомъ соотвѣтствіи съ вызывающимъ его раздраженіемъ (по такъ называемому закону Фехнера-Вебера оно возрастаетъ только какъ логариѳмъ вызывающаго ощущеніе раздраженія), а потому, хотя тонъ разсказа, яркость и сила художественной окраски абсолютно, пожалуй, и не ослабѣваетъ, но относительно падаетъ, блѣднѣетъ...
Начинаетъ Андреевъ такъ: "Надъ всей жизнью Василія Ѳивейскаго тяготѣлъ суровый и загадочный рокъ. Точно проклятый невѣдомымъ проклятіемъ, онъ съ юности несъ тяжелое бремя печали, болѣзней и горя, и никогда не наживали на сердцѣ его кровоточащія раны. Среди людей онъ былъ одинокъ, словно планета среди планетъ, и особенный, казалось, воздухъ губительный и тлетворный окружалъ его, какъ невидимое прозрачное облако"... и т. д. А далѣе еще нѣсколько яркихъ мѣстъ на первыхъ же страницахъ, напримѣръ: "...когда о. Василій въ первый разъ увидѣлъ пьяную жену и по мятежно взволнованному, горько радостному лицу ея понялъ, что это навсегда, -- онъ весь сжался и захохоталъ тихимъ, безсмысленнымъ хохотомъ, потирая сухія, горяч і я руки {Курсивъ вездѣ мой.}. Онъ долго смѣялся и долго потиралъ руки, пытаясь удержать неумѣстный смѣхъ и отвернувшись въ сторону отъ горько плачущей жены, фыркнулъ въ руку исподтишка, какъ школьникъ. Но потомъ сразу сталъ серьезенъ, и челюсти его сомкнулись, какъ желѣзныя"... Сильно написана полная потрясающаго, пронизывающаго ужаса и безумія сцена зачатія идіота. Читатель, конечно, помнитъ ее. Вотъ нѣсколько выпуклыхъ строкъ; "...И страсть ея побѣждала цѣломудреннаго попа. Подъ долгіе стоны осенней ночи, подъ звуки безумныхъ рѣчей, когда сама вѣчно лгущая жизнь словно обнажала свои темныя, таинственныя н 123;дра, -- въ его помраченномъ сознаніи мелькала, какъ зарница, чудовищная мысль: о какомъ-то чудесномъ воскресеніи, о какой-то далекой и чудесной возможности"... Эти и другіе яркіе, остро-рѣжущіе штрихи въ началѣ затемняютъ собой многое въ дальнѣйшемъ, предваряя, отнимая у него остроту и свѣжесть непосредственности впечатлѣнія, силу новизны.
Ко внѣшнимъ недостаткамъ слѣдуетъ отнести и порою излишнюю красочность, излишнюю взвинченную напряженность, какъ бы перерисованность рисунка. Это, быть можетъ, является слѣдствіемъ долгой обработки, стремленіемъ усилить эффекты, углубить, утончить моменты тѣхъ или иныхъ настроеній въ разсказѣ.
Но самымъ существеннымъ недостаткомъ новаго произведенія Андреева, недостаткомъ, за который его разсказъ можно назвать неудавшимся, является на нашъ взглядъ противорѣчіе между психологической стороной разсказа и его религіозно-философской тенденціей. Художественный опытъ Андреева долженъ демонстрировать призрачность религіознаго отношенія къ жизни въ самомъ сильномъ, живомъ и дѣятельномъ его проявленіи. Художникъ съ затаеннымъ трепетомъ ужаса, съ мучительно-сладостнымъ замираніемъ сердца пытается заставить вѣчно лгущую жизнь "обнажить свои темныя, таинственныя нѣдра". Онъ хочетъ дать психологію глубокой, стихійной вѣры, и безхитростно простой, наивной, но упругой и сильной въ естественной простотѣ своей. Съ этой цѣлью онъ беретъ не религіознаго сектанта или искателя истиннаго Бога и правой вѣры, не человѣка, одержимаго религіозной жаждой и мукой изнурительныхъ вопрошаній о Богѣ и вѣрѣ, а простого сельскаго священника. Отецъ Ѳивейскій, говорится на первой же страницѣ, "вѣрилъ въ Него торжественно и просто: какъ іерей и какъ человѣкъ съ незлобивой душой". Авторъ подвергаетъ вѣру своего героя цѣлому ряду сложныхъ психологическихъ реакцій; о. Василій проходитъ цѣлый лабиринтъ всяческихъ мучительныхъ и тяжелыхъ испытаній; но съ своей простой и сильной вѣрой стоитъ не дрогнувъ, подъ ударами испытующей судьбы; вѣра его только еще болѣе закаляется въ горнилѣ этихъ ниспосланныхъ ему несчастій. "Я -- вѣрую", настойчиво повторяетъ онъ послѣ каждаго испытанія жизни, и его страстное религіозное напряженіе подымается все выше и выше, все обостряется, становится суровѣе, увѣреннѣе, выразительнѣе. Въ грозной, жестоко карающей его рукѣ "жестокаго и загадочнаго рока", тяготѣющаго надъ его жизнью, о. Василій видитъ, въ концѣ концовъ, только указаніе, что ему дано совершить подвигъ, подвигъ воли Его.