Но стихійная простота вѣры, которою хотѣлъ надѣлить Л. Андреевъ о. Василія, совершенно не далась автору. Слишкомъ чуждъ и далекъ самъ художникъ въ мучительно вопрошающихъ мотивахъ своего творчества отъ психологіи простой, безхитростной вѣры, слишкомъ много въ немъ самомъ изнуряющихъ душу сомнѣній, тяжелыхъ недоумѣній, болящихъ вопросовъ, слишкомъ сильно въ немъ ядовитое жало художественнаго самоанализа. И отрава эта, эта червоточина тревожнаго, сомнѣвающагося невѣрія неслышно, но неудержимо пробирается въ душу его героя. Чѣмъ дальше вглубь разсказа, тѣмъ болѣе о. Василій вѣруетъ, уже не "просто и торжественно, какъ іерей и человѣкъ съ незлобивой душой", а вѣритъ испытующе, мятежно, вѣритъ, лукаво вопрошая, вѣритъ черезъ сомнѣнія, самовопрошая, вѣритъ черезъ силу, съ надрывомъ и болью усложненнаго, тонко развитаго, мучительно заострившагося религіознаго сознанія. Передъ нами уже не живая, непосредственная, наивная въ стихійности своей вѣра, а скорѣе религіозное алканіе, вѣра ищущая, тревожная, недоумѣвающая. Это не психологія просто вѣрующаго человѣка, а скорѣе сложно-утонченная психологія мучениковъ религіозной страсти Достоевскаго, тѣхъ, что въ горнилѣ изнурительныхъ отрицаній и сомнѣній вынашиваютъ своего Бога и религію свою, тѣхъ, что надъ пропастью атеизма ищутъ вѣры своей. "Вѣрую, Господи, помоги моему невѣрію", вотъ ихъ формула, такъ вѣритъ и о. Василій; но не такова психологія вѣры простой, стихійной. О. Василій не встрѣтилъ "помощи" въ вѣрѣ своей, но если бы онъ "просто и торжественно" вѣрилъ, -- онъ не искалъ бы этой помощи, не подумалъ бы о ней, ему не пришло бы въ голову, -- не могло прійти, -- сознательно ставить религіозно-атеистическій опытъ. И ставитъ его за о. Василія самъ авторъ: противорѣчіе психологіи и религіозно-философской тенденціи здѣсь несомнѣнное. Но будемъ разсматривать о. Василія не какъ просто вѣрующаго "человѣка съ незлобивой душой", а какъ огромный художественный рефлекторъ, собравшій въ себя лучи страстнаго религіознаго вопрошанія "о Богѣ и о людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни", лучи всеобщаго "великаго ожиданія". "Всѣ осуждали жизнь, говоритъ Л. Андреевъ объ исповѣдываніи о. Василіемъ прихожанъ, -- но никто не хотѣлъ умирать, и всѣ чего-то ждали, напряженно и страстно, и не было начала ожиданію, и казалось, что отъ самаго перваго человѣка идетъ оно. Прошло оно черезъ всѣ умы и сердца, уже исчезнувшіе изъ міра и еще живые, и оттого оно стало такимъ повелительнымъ и могучимъ. И горькимъ оно стало, ибо впитало въ себя всю печаль несбывшихся надеждъ, всю горечь обманутой вѣры, всю пламенную тоску безпредѣльнаго одиночества. Соки всѣхъ людей, живыхъ и мертвыхъ, питали его, и мертвымъ деревомъ раскинулось оно надъ жизнью. И минутами, теряясь среди душъ, какъ путникъ среди безконечнаго лѣса, онъ терялъ все выстраданное имъ, суровой скорьбю увѣнчавшее его голову, и самъ начиналъ чего-то ждать -- ждать нетерпѣливо, ждать грозно. Теперь онъ не хотѣлъ человѣческихъ слезъ, но онѣ лились неудержимо, внѣего воли, и каждая слеза была требованіемъ, и всѣ онѣ, какъ отравленныя иглы, входили въ его сердце". Но и въ этомъ смыслѣ разсказъ очень неудовлетворителенъ. Отражая въ своемъ сердцѣ боль всеобщаго великаго религіознаго исканія, о. Василій стоитъ, по волѣ автора, передъ лицомъ огромной проблемы. Но сложность религіозныхъ вопросовъ получаетъ здѣсь слишкомъ грубую постановку; тонкая ткань сложнаго узора вдругъ въ финалѣ разсказа, въ неудавшемся чудѣ, -- затягивается толстымъ узломъ, комкающимъ всю сложную работу художественнаго анализа. Разрѣшается драма вѣры кричащимъ аккордомъ, не убѣждающимъ, а только удивляющимъ несоотвѣтствіемъ глубокости, сложности поставленнаго вопроса и примитивности его разрѣшенія.
Простой человѣкъ стихійной вѣры не могъ войти въ анатомическій кабинетъ атеизма, не подумалъ бы ставить атеистическій опытъ, не сталъ бы вымогать чуда; съ другой стороны, человѣкъ религ і озныхъ испытаній, исполненнаго религіозно-философскаго сознанія, какимъ въ конц ѣ концовъ и является о. 138;ивейск ій, близкій по духу атеистамъ Достоевскаго, не удовлетворился бы такимъ нехитро-придуманнымъ опытомъ, не поставилъ бы его такъ грубо, аляповато, не удовлетворился бы такими игрушечными услов і ями религ і озно-философской реакціи, но искалъ бы другихъ. Да конечно и будетъ искать, будетъ, думается, искать ихъ и Леонидъ Андреевъ, ибо въ невѣрующемъ отчаяніи его творчества слишкомъ мало успокоенности, хотя бы въ этомъ невѣріи, въ сладострастно-упоенномъ обнаженіи отчаянія. Въ глубоко пессимистическомъ атеизмѣ его произведеній слишкомъ мало увѣренноcти, слишкомъ много тревожной страстности, болящихъ ранъ и терзаній.
Прочно ли вѣритъ онъ въ свое невѣр і е -- вотъ вопросъ, на который во всякомъ случаѣ нельзя дать рѣшительно положительнаго отвѣта, иначе не было бы этого страстно-трепещущаго желанія художника снова и снова обнаружить бездну, еще и еще свѣситься надъ ней, чтобы до края, до конца почувствовать, совсѣмъ и навсегда убѣдиться, что выхода нѣтъ, и притаившійся ужасъ безсмысленной гибели, дѣйствительно, вѣчно подстерегаетъ тамъ, вѣчно ждетъ... И намъ хочется, чтобы положительнаго отвѣта дальше не было, чтобы чуткій художникъ больше и тоньше спрашивалъ... Легко сказать -- отвѣтить, но не легко успокоиться здѣсь: нельзя жить надъ пропастью безъ надежды уйти отъ ея грозящей близости. И художникъ понимаетъ это, -- потому-то бездна и не даетъ ему покоя, -- онъ все заглядываетъ въ ея темныя нѣдра, все всматривается, словно не вѣря себѣ.
Стремленіе упиться безнадежнымъ пессимизмомъ, невѣріе и отчаяніе -- проходятъ красною нитью черезъ всѣ настроенія творческихъ вдохновеній Леонида Андреева; здѣсь доминирующая нота его писаній, къ ней тѣсно примыкаютъ мотивы ужаса жизни и смерти. Ужасна смерть съ ея вѣчно стерегущей насъ необъятной тайной, но ужасна и жизнь, неразгаданная, загадочно странная, бездонно глубокая и грозная въ своихъ таинственныхъ, темнѣющихъ нѣдрахъ, въ безсмысленномъ хаосѣ темной ночи, нависшей надъ ней. Здѣсь все кругомъ, если поглубже всмотрѣться, враждебно и пугливо озирается на насъ. Отовсюду глядитъ "голодное ожиданіе какой-то страшной бѣды, какихъ-то невѣдомыхъ ужасовъ, доселѣ неиспытанныхъ еще человѣкомъ". "Все дикое и злое родится за спиной человѣка, а пока онъ смотритъ, никто не смѣетъ напасть на него". Но за спиной человѣка пугаютъ его не только темныя ночныя тѣни, но и ясный, прозрачный дневной свѣтъ. Страшна ночь, но и день кажется порою загадочно страннымъ, непонятнымъ, страшно чужимъ. На чистой, ровной и гладкой поверхности его таится страшная ложь, загадка ужаса "нестрашнаго". Даже и тогда, когда "глаза его смотрѣли съ суровымъ ожиданіемъ", о. Василій "чувствовалъ, что и въ эти дни покоя и надежды надъ жизнью его тяготѣлъ все тотъ же жестокій и загадочный рокъ".
"Въ самомъ этомъ страхѣ передъ кѣмъ-то могучимъ и строгимъ зарождалась надежда на заступничество и милость", пишетъ Л. Андреевъ все о тѣхъ же сложныхъ моментахъ исповѣдыванія у o. Василія. У самого автора нѣтъ ни этой, никакой другой надежды, -- его произведенія дышатъ отчаяніемъ и порой жуткой радостью, сладкимъ трепетомъ художественнаго созерцанія этого отчаянія. Среди исповѣди приходящихъ къ нему "понялъ о. Василій, что тѣ люди, которые говорятъ ему одну правду, какъ Самому Богу, сами не знаютъ правды о своей жизни. За тысячами ихъ маленькихъ, разрозненныхъ, враждебныхъ правдъ сквозили туманныя очертанія одной великой, всеразрѣшающей правды. Всѣ чувствовали ее и всѣ ее ожидали, но никто не умѣлъ назвать ее человѣческимъ словомъ -- эту огромную правду о Богѣ и о людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни. Началъ чувствовать ее о. Василій и чувствовалъ ее то какъ отчаяніе и безумный страхъ, то какъ жалость, гнѣвъ и надежду..." Для самого автора, въ господствующемъ настроеніи его творчества, "огромная правда о Богѣ и о людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни" выражается только въ "отчаяніи и безумномъ страхѣ", въ страхѣ жизни и смерти. Художественное вскрытіе, проповѣдь этого отчаянія является для него какъ бы даже задачей жизни, цѣлью литературной работы, смысломъ, мукой и радостью творчества. Здѣсь кроется глубокое и, должно быть, страшно мучительное противорѣчіе. Художникъ живетъ и дышитъ отрицаніемъ жизни, атмосферой, насыщенной ядомъ отрицающаго невѣрія; онъ творитъ надъ пропастью отчаянія, подъ звуки и хохотъ грохочущаго разрушенія "самыхъ основъ міра", въ изнуряющемъ сознаніи всеобщаго опустошенія, давящей тяжести подступающихъ къ нему отовсюду ужасовъ. Логически это душевное состояніе трудно понять, -- оно полно противорѣчій; психологически его можно почувствовать. Очевидно, "есть наслажденіе въ бою и бездны мрачной на краю". Какъ сознательная цѣль литературной дѣятельности, это -- ложь, какъ живое переживаніе, еще не объектированное, не возведенное въ принципъ, такое душевное состояніе скрываетъ въ себѣ правду; правда здѣсь въ искренности безудержа невѣрія, безнадежности отчаянія. До конца доведенное -- оно само не вѣритъ себѣ, само отрицаетъ себя.
Въ безнадежности всякаго искренняго пессимизма есть всегда что-то глубоко честное. Конечно, эта честность отчаянія -- только субъективная правда, только формальная психологическая законченность, вѣрность себѣ, гармонія съ самимъ собой человѣка, рѣшившаго, наконецъ, передъ своей совѣстью, что больше нечего и не отъ кого ждать. Пусть здѣсь нѣтъ настоящей, абсолютной правды для всѣхъ, -- а ея, конечно, нѣтъ, -- пусть настроеніе это мы побѣждаемъ въ иномъ, высшемъ моментѣ иной, высшей правды, во имя которой живемъ, -- но изъ нутра этого отчаянія все же глядитъ на насъ тревожащая насъ согласуемость съ собой, въ немъ есть субъективная правда, правда-искренность. Такое же впечатлѣніе оставляетъ между прочимъ извѣстный видъ самоубійствъ изъ-за отчаянія въ смыслѣ жизни... Зато этой субъективной правды живого настроенія часто недостаетъ въ иныхъ классически-стройныхъ, отвлеченныхъ системахъ философскаго пессимизма, но она всегда почти сильно чувствуется въ складкахъ художественнаго творчества, въ мучительныхъ терзаніяхъ и страстныхъ судорожныхъ содроганіяхъ художественнаго пессимизма. Художественный пессимизмъ Леонида Андреева интересенъ своей серьезностью, силой настроенія. Искренній голосъ, щемящую боль субъективной правды его пессимизма можно и нужно преодолѣть, побѣдить правдой высшей, именно той "всеразрѣшающей правдой о Богъ и людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни", о которой упоминается и въ разсказѣ Андреева; нужно и можно превзойти ея голосъ въ высшей правдѣ; но нельзя отойти, нельзя голосъ этотъ не слушать: вслушиваться будутъ всѣ, и вѣрующіе и невѣрующіе, отвернутся же только неискренніе люди, съ замерзшей душой.
Обо многомъ спрашиваетъ этотъ мучительно недоумѣвающій, искренній голосъ, спрашиваетъ съ болью, съ мукой; съ трепетомъ сердечнымъ, пожалуй, съ зубовнымъ скрежетомъ ставитъ онъ большіе вопросы такъ же, напримѣръ, какъ ставили ихъ творчество и жизнь такого русскаго художника, какъ Всеволодъ Гаршинъ. Конечно, тутъ большая разница въ пропорціяхъ: Леонидъ Андреевъ, быть можетъ, большій художникъ, въ немъ больше художественнаго отвлеченія, картинности, тонкости узоровъ, больше силы углубленія; Гаршинъ несравненно больше праведникъ, въ немъ несравненно сильнѣе моральное ядро, больше души, больше боли самаго вопроса.
Знаю, о "Жизни Василія Ѳивейскаго", какъ и вообще о творчествѣ г. Андреева, многіе боготворящіе жизнь, люди скажутъ, что это -- клевета на жизнь. Говорили и еще теперь говорятъ такъ о Достоевскомъ. Въ основѣ такихъ сужденій лежитъ прежде всего непониманіе самыхъ пріемовъ творческой работы, которые употреблялъ Достоевскій и теперь, отчасти, и Андреевъ. Въ той цѣпи тонко нанизанныхъ ужасовъ, которую представляетъ собой жизнь Ѳивейскаго, дается сильно заостренная, обнаженная до боли, до отчаянія страшная постановка вопроса о смыслѣ жизни, объ оправданіи ея, огромнаго вопроса "о Богѣ и людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни". Передъ нами здѣсь кровавый сгустокъ страшной боли жизни, всюду по каплямъ сочащейся въ расщелинахъ этой жизни, темный сгустокъ неразрѣшимаго ужаса, художественный, сильно концентрированный экстрактъ трагизма. Много страшной правды жизнь о. Василія воплотила въ себѣ. Вскрывая мучительныя, порой безысходныя, неразрѣшимыя противорѣчія жизни, обнажая ея незалѣчимыя раны и язвы, ея хроническіе, вѣчные недуги, прорѣзывая лезвіемъ своего остраго художественнаго скальпеля темнѣющую муть жизни, нашептывая страшныя слова "про древній хаосъ, про родимый", который "шевелится подъ нами" тамъ, за порогомъ сознанія, въ мрачныхъ, мертвенно-холодныхъ глубинахъ безсознательнаго, -- творчество Л. Андреева съ силой подчеркиваетъ глубокую дисгармоничность жизни въ самыхъ ея основахъ, той жизни, которая развертывается передъ нами. Вскрывая эту дисгармонію, творчество Л. Андреева сильно говоритъ о томъ, что жизнь не оправдываетъ себя, что такая она не можетъ быть принята безъ высшей санкц іи, не можетъ быть обоготворяема. Жизнь сама по себѣ не свята, не моральна и не разумна, а гдѣ искать, какъ добыть освящающую, оправдывающую и осмысливающую ее санкцію, Л. Андреевъ, какъ художникъ, не знаетъ; онъ не вѣритъ въ эту санкцію, и всѣ свои художественныя силы напрягаетъ для того, чтобы показать, что она невозможна, недостижима. Но непріемлема и жизнь для Леонида Андреева. Поэтому-то и звучатъ въ его творчествѣ мотивы безысходнаго пессимизма, тревожно возвѣщающаго о гибели Бога, міра и смысла жизни, атеизма. Онъ не принимаетъ ни Бога, ни міра, и хочетъ, какъ Иванъ Карамазовъ, "жить бунтомъ", но бунтомъ не только противъ міра, какъ Карамазовъ, но и противъ Бога; но онъ, какъ и Иванъ Карамазовъ, смутно и больно чувствуетъ, что "бунтомъ жить нельзя". Остаются естественные приводы, стихійныя крѣпила жажды жизни, "животной", какъ называютъ ихъ люди видящіе въ самомъ естествѣ жизни примѣсь карамазовщины. Эти мотивы жизни во имя непосредственной радости бытія, во имя непосредственнаго ощущенія счастья, читатель знаетъ въ самомъ творчествѣ Л. Андреева; это то "солнышко", котораго такъ жалко было умирающему дьякону въ разсказѣ "Жили-были". Но въ цѣломъ, творчество Л. Андреева, конечно, "солнышкомъ" этимъ, какъ бы радостно оно ни свѣтило, тамъ, гдѣ-нибудь въ Тамбовской губерніи, на родинѣ дьякона, не можетъ жить, -- всей сложной огромности жизни, это "солнышко" оправдать не можетъ, не можетъ залѣчить и искупить всего ужаса жизни. Вѣдь солнышко не освѣщаетъ вѣчно темныхъ глубинъ страшныхъ безднъ, да и само оно своимъ яркимъ сіяніемъ вызываетъ въ жизни процессы гніенія. "Дорого стоитъ чистота сія", съ содраганіемъ боли скажетъ пьяненькій Мармеладовъ. Дорого обходится жизни и это радостно сверкающее солнышко...
Но вотъ что является на нашъ взглядъ самымъ существеннымъ въ характерѣ творчества Леонида Андреева. Въ неустанной тревогѣ отчаивающагося недовѣрія, въ неуспокоенности религіозно-нравственнаго отрицанія сказывается обостренное сознаніе огромной важности вопроса, и изъ глубины этого отрицанія, изъ-подъ искусственно поставленныхъ и неискусныхъ опытовъ этого атеизма, явственно просвѣчиваетъ боль религіозной жажды, страданіе изъ-за вѣры, просвѣчиваетъ -- если удобно будетъ такъ выразиться -- отрицательная религіозность.
Л. Андреевъ какъ бы хочетъ перекричать свою страстную жажду вѣры, свою религіозную боль Бога, онъ пытается заглушить ее крикомъ невѣрующаго отчаянія; но атеизмъ его не торжествуетъ, въ немъ вскрывается мучительный надрывъ.