"Главной пружиной моихъ драмъ былъ страхъ передъ неизвѣстнымъ, которое насъ окружаетъ", говоритъ Метерлинкъ въ предисловіи къ послѣднему изданію своихъ драмъ. Въ основѣ страха передъ неизвѣстнымъ лежитъ прежде всего страхъ смерти. "Это неизвѣстное, пишетъ Метерлинкъ, принимаетъ большею частью образъ смерти. Мрачная, лицемѣрно-активная смерть проникаетъ во всѣ части поэмы. Единственнымъ отвѣтомъ на вопросъ о назначеніи жизни служитъ загадка ея уничтоженія {Курсивъ мой, какъ и вездѣ дальше, когда онъ не оговоренъ особо.}. Смерть равнодушна, неумолима, слѣпа, она дѣйствуетъ ощупью, почти наугадъ, но уноситъ главнымъ образомъ самыхъ молодыхъ и менѣе несчастныхъ просто оттого, что они менѣе спокойны, нежели самые несчастные, и потому, что всякое рѣзкое движеніе во мракѣ привлекаетъ ея вниманіе. Вокругъ нея просто ничтожныя, слабыя, трепещущія, пассивно задумчивыя существа, -- и слова, которыя они произносятъ, и слезы которыя они проливаютъ, падаютъ въ бездну, на краю которой разыгрывается драма, и въ своемъ паденіи они производятъ смутный, глухой шумъ, что говоритъ о томъ, какъ глубока эта бездна. Разсматривать наше существованіе съ этой точки зрѣнія я не считаю безразсуднымъ. Въ настоящее время, несмотря на всѣ усилія нашей воли, это можно считать сущностью нашей человѣческой правды. И долго будемъ мы лишь случайными, слабо мерцающими искрами, безцѣльно брошенными на произволъ равнодушной ночи. Долго, а можетъ быть и вѣчно... пока, наконецъ, сообщеніе съ какой-нибудь болѣе древней и дальше ушедшей по пути знанія планеты, не разъяснитъ намъ зарожденія и цѣли жизни. Описывая эту безконечную и ненужную безпомощность, ближе всего подходишь къ безконечной истинѣ нашего существованія. И если при этомъ удастся замѣтить въ личностяхъ, брошенныхъ въ это враждебное имъ небытіе, много прощенія и любви, нѣсколько словъ кротости, хрупкой надежды и состраданія, то этимъ уже сдѣлано все, что въ силахъ создать человѣкъ, когда существованіе перенесено въ границы великой, непоколебимой истины, леденящей своей близостью радость жизни. Вотъ то, что я пытался разсказать въ этихъ маленькихъ драмахъ".
Къ этимъ драмамъ авторъ относитъ: "Слѣпыхъ", "Вторженіе смерти" (1890 г.), "Семь принцессъ" (1891 г.), "Пеллеаса и Мелизанду" (1892 r.), "Алладину и Паломида", "Intérieur" и "Смерть Тентажиля" (1894 г.). Въ этомъ періодѣ своего творчества, которое далѣе онъ самъ признаетъ недостаточнымъ, Метерлинкъ низко свѣшивается надъ краемъ страшной бездны смерти, пытливо заглядывая въ темную глубь пропасти таинственнаго неизвѣстнаго. Онъ пытается узнать о ней хоть что-нибудь, прислушиваясь къ смутному, глухому шуму паденія въ нее... Несчастныя жертвы загадочно поглощаются огромной пастью уродливаго чудовища-смерти, но съ помощью ихъ все же не удается вырвать ужасную тайну смерти, тайну власти грознаго неизвѣстнаго. Все таки Метерлинку кажется, что, "описывая безконечную и ненужную безпомощность, ближе всего подходишь къ абсолютной истинѣ существованія". Въ своемъ философскомъ творчествѣ, которое идетъ у иего параллельно съ художественнымъ, Метерлинкъ пытается найти примиреніе съ дѣйствительностью въ этомъ смутномъ сознаніи тайны, нависшей надъ жизнью. Тамъ, за черной каемкой смерти, пробѣгающей по отвѣсному краю таинственной бездны мрака и ужаса, въ загадочной полутьмѣ потусторонняго, грезится ему даже нѣкоторое радостное успокоеніе, отрада и примиреніе. Оттуда ниспадаютъ "сокровища смиренныхъ" {Такъ называется одна изъ книгъ его философскихъ размышленій.}, въ неясныхъ очертаніяхъ этого міра видится Метерлинку обаяніе христіанскаго Бога.
Вотъ какъ онъ самъ раскрываетъ смыслъ своихъ вышеназванныхъ драмъ. "Въ этихъ произведеніяхъ выражена вѣра въ великія, невѣдомыя и роковыя силы, намѣренія которыхъ неизвѣстны; но драмы эти считаютъ, что эти силы относятся къ намъ недоброжелательно и зорко подстерегаютъ всѣ наши поступки, что онѣ являются непримиримыми врагами улыбки, жизни, мира и счастья. Невинныя сами по себѣ, но невольно враждебныя другъ другу судьбы, соединясь и разъединясь, ведутъ къ общей гибели. Съ грустью смотрятъ на все это болѣе мудрые, которые, хотя и предвидятъ будущее, но не въ cилахъ ничего измѣнить въ жестокой и неумолимой игрѣ любви и смерти. Любовь, смерть и другія силы проявляютъ въ этой игрѣ какую-то скрытую несправедливость; а слѣдствіемъ ея являются страданія, которыя, быть можетъ, только капризъ судьбы, такъ какъ эта несправедливость остается безъ возмездія. Въ основаніе этихъ драмъ положена идея христіанскаго Бога вмѣстѣ съ идеей древняго фатума, скрытаго въ непроницаемыхъ тайникахъ природы и занятаго тѣмъ, чтобы подстеречь и разстроить или омрачить намѣренія, мысли, чувства и жалкое счастье людей"... Но непосредственное художественное впечатлѣніе отъ этихъ драмъ ничего не говоритъ о христіанскомъ Богѣ; идея его осталась внѣ содержанія драмъ, не вошла въ плоть и кровь художественныхъ произведеній, являясь чѣмъ-то отвлеченнымъ, чуждымъ имъ, искусственно привнесеннымъ изъ сферы философскаго творчества Метерлинка. Поскольку же драмы сами говорятъ за себя, помимо комментарій автора, -- въ нихъ раскрывается въ самомъ оголенномъ видѣ только "идея древняго фатума", непроницаемо-мрачное, неумолимо-жестокое и неразгаданное въ своей страшной. тайнѣ лицо грознаго рока, холодное дыханіе "мрачной, лицемѣрно-активной смерти", "леденящей своей близостью энергію и радость жизни". Разверзлась и осталась незакрытой темная бездна смерти.
И бездна намъ обнажена
Съ своими страхами и мглами.
И нѣтъ преградъ межъ ней и нами:
Вотъ отчего намъ ночь страшна.
Принимая во вниманіе нѣкоторую противорѣчивость сказаннаго Метерлинкомъ въ цитированномъ выше предисловіи съ дѣйствительнымъ смысломъ его произведеній, непосредственно вытекающимъ изъ ихъ художественнаго впечатлѣнія, мы будемъ поэтому имѣть дѣло непосредственно съ его драмами.
Въ основѣ всѣхъ вышеназванныхъ пьесъ Метерлинка съ большей или меньшей выразительностью сказывается невидимое, но всегда угрожающее присутствіе смерти. Особенно явственно обрисовывается настроеніе во "Вторженіи смерти": поэзія страха смерти доведена здѣсь до замѣчательной законченности и своеобразной красоты. Странно приближается смерть въ тревогѣ все растущаго ощущенія ея близости; непонятный, насторожившійся испугъ въ общемъ настроеніи все увеличивается; грозная тайна все рѣшительнѣе нависаетъ въ атмосферѣ пьесы: отовсюду крадутся ничтожныя сами по себѣ случайности, ползутъ зловѣщія, полныя таинственнаго смысла, предостерегающія тѣни. Опасность близка; отъ нея ужъ не отговориться, не отмолчаться. Зловѣщее настроеніе достигаетъ высшей степени напряженія; страшно до боли, хочется крикнуть... И вотъ вползаетъ невидимое чудовище, вторгается смерть. Въ этой пьесѣ, какъ и во многихъ другихъ пьесахъ Метерлинка, нѣтъ индивидуальностей; мы не знаемъ, кто они, эти люди; но видимъ картину, ярко окрашенную въ цвѣтъ господствующаго настроенія, надвигающагося ужаса. Дѣйствіе происходитъ въ настоящее время. Слѣпой дѣдъ, отецъ, дядя и три дочери сидятъ въ комнатѣ поздно вечеромъ за столомъ; горитъ лампа. Въ сосѣдней комнатѣ лежитъ только что родившая ребенка мать. Опасность уже миновала; всѣ хотятъ успокоиться, и только слѣпой дѣдъ тревожится. Онъ чувствуетъ то, что недоступно зрячимъ. "Когда въ домѣ больные, говоритъ дядя, всегда кажется, что въ семьѣ есть кто-то носторонній". И слѣпой дѣдъ явственнѣе другихъ различаетъ присутствіе этого "посторонняго". Ждутъ отсутствующей сестры; она не приходитъ, но признаки приближенія кого-то все увеличиваются. Словно кто-то вошелъ въ садъ; лебеди испугались, но собаки не лаютъ; никого нѣтъ, но соловьи перестали пѣть, кругомъ тишина. Слышится звукъ натачиваемой косы; быть можетъ, это садовникъ коситъ, но почему-то ночью; лампа горитъ слабо, хотя масло налито; слышны шаги, -- это входитъ служанка; но рядомъ съ ней еще чьи-то шаги, хотя никого нѣтъ; вотъ скрипнула дверь, -- ее никто не трогалъ; слѣпому дѣду слышится чей-то шопотъ, никто не шепталъ; ему кажется, что кто-то вошелъ, кто-то сидитъ за столомъ; но зрячіе никого не видятъ, стараются успокоить больного старика. "А мнѣ кажется, что кто-то здѣсь есть", продолжаетъ онъ настаивать. Тревога все растетъ. Наконецъ, "снопъ луннаго свѣта проникаетъ въ окно и распространяетъ тамъ и сямъ странное мерцаніе. Бьетъ полночь, и при послѣднемъ ударѣ раздается какой-то неопредѣленный шумъ, какъ будто кто-то поспѣшно встаетъ. Дѣдъ вздрагиваетъ отъ ужаса". Но всѣ сидятъ... это ясно зрячимъ. Изъ комнаты ребенка доносится вдругъ крикъ испуга, и этотъ крикъ и заключающійся въ немъ ужасъ продолжаются до конца пьесы. Вышедшая изъ комнаты больной сестра милосердія безмолвнымъ крестнымъ знаменіемъ извѣщаетъ о смерти.
"Вторженіе смерти" и другія пьесы Метерлинка, сильно и ярко рисующія угрозу стерегущей насъ смерти, очень близки по смыслу выразительнымъ гравюрамъ Макса Клингера {См. статью г. Маковскаго въ No 3 "Журнала для всѣхъ" за 1904 г.}. Серіи гравюръ "О смерти" Клингера обвѣяны той же своеобразной поэзіей смерти, которая очень близка по духу творчеству Метерлинка. Въ этомъ отношеніи особенно характерна по идеѣ гравюра "Дитя и смерть"... Драмы Метерлинка, какъ и гравюры Клингера, умѣютъ заставить почувствовать вѣчно подстерегающее насъ присутствіе смерти.