Въ пьесѣ "Вторженіе смерти" одинъ только слѣпой дѣдъ да развѣ еще ребенокъ, который испуганно кричитъ съ момента вторженія смерти, чувствуютъ присутствіе таинственнаго неизвѣстнаго. Всѣ остальные, здоровые, трезвые люди, зрячія лица въ піесе, -- оказываются въ этомъ отношеніи совершенно слѣпыми... Въ "Слѣпыхъ", въ этомъ наиболѣе красивомъ по формѣ и сильномъ по ясности художественнаго обобщенія драматическомъ рельефѣ, символизируется именно эта слѣпота трезвыхъ, это безсиліе несчастнаго человѣчества проникнуть за непроницаемый покровъ ихъ ограниченнаго бытія, подъ которымъ, однако, явственно чувствуется присутствіе какихъ-то невидимыхъ, темныхъ и властныхъ силъ, скрытое присутствіе какой-то непроницаемой тайны, тяготѣющей надъ нашей жизнью. За гранью видимаго и понятнаго слышится неясный шорохъ, тихій, зловѣщій шопотъ иной жизни, невидимой и таинственной; только "смутный, глухой шумъ" паденія въ загадочно зіяющую бездну "говоритъ о томъ, какъ глубока эта бездна"; только слабо мерцающій, постоянно колеблющійся, дрожащій свѣтъ нашего существованія говоритъ о томъ, какъ непроглядно темна и бездонна тьма вѣчной ночи, которая со всѣхъ сторонъ окутываетъ насъ. Въ картинѣ, которую раскрываетъ передъ читателемъ Метерлинкъ въ своихъ "Слѣпыхъ", символизируется слѣпота человѣчества передъ лицомъ смерти и ея тайнъ. Смерть незамѣтно появляется на мрачномъ фонѣ картины, присутствіе ея обнаруживается не сразу.
Передъ закрытіемъ убѣжища слѣпыхъ на долгую зиму, священникъ, завѣдующій убѣжищемъ и руководящій слѣпыми, повелъ ихъ въ послѣдній разъ погулять по острову, на которомъ находится убѣжище. Зрителю рисуется такая картина.
"Первобытный {"Слѣпые". Переводъ H. М. Минскаго.} сѣверный лѣсъ подъ глубокимъ небомъ, покрытымъ звѣздами. Посрединѣ сцены сидитъ преклонныхъ лѣтъ священникъ, закутанный въ широкій черный плащъ. Туловище и голова, слегка откинутыя назадъ и смертельно неподвижныя, упираются въ стволъ громаднаго дуплистаго дуба. Лицо страшно блѣдно, какъ воскъ прозрачно, съ полузакрытыми синими губами. Нѣмые, застывшіе глаза уже не смотрятъ по сю -- видимую -- сторону вѣчности. Они налились кровью какъ бы отъ несчетныхъ, незапамятныхъ страданій и слезъ. Волосы почтенной бѣлизны падаютъ прямыми и рѣдкими прядями на лицо, которое свѣтлѣе и неподвижнѣе всего окружающаго въ этомъ чуткомъ безмолвіи угрюмаго лѣса. Исхудалыя руки соединены на колѣняхъ. Справа шесть слѣпыхъ стариковъ сидятъ на камняхъ, пняхъ и мертвыхъ листьяхъ. Слѣва, отдѣленныя отъ стариковъ деревомъ съ обнаженными корнями и обломками скалы, сидятъ лицомъ къ нимъ шесть женщинъ, также слпѣыхъ. Три изъ нихъ молятся и что-то шепчутъ безъ перерыва жалобнымъ, глухимъ голосомъ. Четвертая необычайно стара. Пятая въ позѣ, свидѣтельствующей о нѣмомъ помѣшательствѣ, держитъ на колѣняхъ маленькое спящее дитя. Шестая странно молода, -- распущенные волосы покрываютъ весь ея станъ. Женщины, какъ и старики, носятъ простую одежду, мрачную, одноцвѣтную; почти всѣ сидятъ, положивъ локти на колѣни и закрывъ лицо руками; они давно отвыкли отъ ненужныхъ жестовъ и не поворачиваютъ головъ на смутные, безпокойные звуки, доносящіеся съ острова. Ихъ закрываютъ своими вѣрными тѣнями высокія кладбищенскія деревья -- тисовыя, кипарисы, плакучія ивы. Недалеко отъ священника въ темнотѣ цвѣтетъ клумба продолговатыхъ болѣзненныхъ асфоделій. На сценѣ темно, несмотря на лунный свѣтъ, который тамъ и сямъ пытается прогнать сумракъ вѣтвей."
Старшій слѣпой. Ребенокъ плачетъ.
Молодая слѣпая. Онъ видитъ! Онъ видитъ! Должно быть, онъ что-нибудь увидѣлъ, если плачетъ!.. (Она беретъ дитя на руки и устремляется туда, откуда слышпы шаги; остальныя женщины боязливо слѣдуютъ за ней и окружаютъ ее). Иду навстрѣчу!
Старшій слѣпой. Берегись!
Молодая слѣпая. О! какъ онъ плачетъ! Что такое? Не плачь! Не бойся... Бояться нечего... Мы здѣсь... мы около тебя... Что ты видишь? Не бойся ничего! Не плачь такъ! Что ты видишь? Скажи, что ты видишь?
Старшая слѣпая. Звукъ шаговъ приближается отсюда... Слушайте!.. слушайте!..
Старшій слѣпой. Слышу шорохъ платья объ мертвые листья...
Шестой слѣпой. Это женщина?