Порѣшая со своимъ прежнимъ довѣрчивымъ отношеніемъ къ міру смутныхъ предчувствій потусторонняго, который порою заволакивался въ его поэтическихъ грезахъ свѣтлой дымкой упованія и обожанія, Метерлинкъ не можетъ совсѣмъ забыть о немъ, уйти отъ него. Совершенно вырвать міръ своихъ поэтическихъ вдохновеній изъ той сферы, съ которой онъ сжился, едва ли возможно для него: слишкомъ уже привыкъ его глазъ къ созерцанію тайнъ жизни и смерти, чтобы всецѣло отдать свое художественное творчество во власть "непосредственной реальности" чисто психологической драмы. Для этого слишкомъ специфическими, изощренными узорами изрѣзано прихотливое перо художественнаго символизма Метерлинка. Сплетенная работой его тревожно волнующейся символики, тонкая паутина смутныхъ настроеній мѣшаетъ полной ликвидаціи съ міромъ прежнихъ вдохновеній; продолжительное увлеченіе мотивами поэзіи страха смерти и страха жизни не даетъ Метерлинку отдѣлаться отъ этого страха; вчерашнія мрачныя тѣни еще не разошлись, настроеніе таинственныхъ ночныхъ чаръ пока еще не разсѣяно. Въ предисловіи къ послѣднему изданію своихъ драмъ, гдѣ Метерлинкъ устанавливаетъ свою теперешнюю точку зрѣнія на нихъ, онъ хотя и заявляетъ, что драматическій поэтъ, "если только хочетъ остаться вполнѣ искреннимъ, долженъ ограничиться одной непосредственной реальностью", но тотчасъ же оговаривается, что такимъ путемъ поэтъ "никогда не достигнетъ болѣе широкой и глубокой красоты великихъ образцовъ, гдѣ на поступки людей вліяютъ "безконечныя силы". "Въ девяти случаяхъ изъ десяти" настоящее поэтическое произведеніе, по словамъ Метерлинка, "обязано своей красотой и величіемъ намеку на тайны судьбы человѣческой, какой-нибудь новой связи видимаго съ невидимымъ, временнаго съ вѣчнымъ". Истинная задача драмы, какъ понимаетъ ее Метерлинкъ, все же "сумѣть выйти изъ понятнаго міра реальностей, не возвращаясь къ прежнимъ химерамъ", потому что истинная поэзія -- прежде всего міръ неожиданностей, и самыя общія правила возникаютъ здѣсь изъ самыхъ необычайныхъ исключеній такъ же неожиданно, какъ вспыхиваютъ падающія звѣзды на самомъ темномъ уголкѣ неба". Но, помимо единичныхъ наблюденій, "мы всетаки видимъ, что въ настоящее время все непостижимое, сверхчеловѣческое, безконечное -- какое бы имя мы ему не дали -- сдѣлалось почти недоступнымъ для обработки съ тѣхъ поръ, какъ мы не признаемъ больше а priori божественнаго вмѣшательства въ человѣческіе поступки, такъ что даже генію не часто приходится имѣть съ ними дѣло"...
Какъ бы то ни было, вступая на путь "непосредственной реальности" въ своемъ творчествѣ, Метерлинкъ дѣлаетъ это скорѣе вынужденно и болѣе или менѣе временно... Онъ не самое "касаніе мірамъ инымъ" отрицаетъ въ драмѣ, но только несовершенство его формъ. Въ мечтахъ о высшей, совершенной формѣ этого соприкосновенія онъ берется за исключительно психологическую драму. "Въ прежнее время, пишетъ Метерлинкъ, генію всегда, а иногда и обыкновенному честному таланту удавалось создать въ драматическихъ произведеніяхъ этотъ глубокій тонъ, эти уходящія въ туманъ высоты, удавалось дать почувствовать бытіе безконечности"... И если утрачена возможность воплощенія этой идеи въ современной драмѣ, то "во всякомъ случаѣ, -- говоритъ Метерлинкъ, -- сохранимъ для нея мѣсто". Тяготѣніе подняться надъ плоскостью относительной реальности міра конечныхъ явленій въ творчествѣ Метерлинка не ослабло, но онъ не находитъ теперь достойнаго выраженія ему, и въ поискахъ за этимъ достойнымъ выраженіемъ остается какъ-бы на распутьи...
И новая драма, на почвѣ "непосредственной реальности" ограниченнаго бытія, не можетъ вполнѣ удовлетворить его: она оказывается все тѣмъ же вопросомъ безъ отвѣта, такой же загадкой безъ удовлетворительнаго рѣшенія, такой же нераскрытой тайной, какъ и прежнія драмы.
"Монна Ванна" -- единственная чисто психологическая драма Метерлинка. Въ слѣдующей за ней драмѣ "Жуазель" вновь встрѣчаемся съ прежними мотивами творчества Метерлинка; тайна жизни снова присутствуетъ тутъ, но она перенесена здѣсь съ внѣшняго міра во внутрь самого человѣка, гдѣ она уже не такъ страшитъ своимъ видомъ. Мерлэнъ, обращаясь къ Аріель, духу, подвластному ему, составляющему какъ бы часть его собственной души, невидимому для другихъ дѣйствующихъ лицъ, говоритъ: "Ты спишь, моя Аріель, ты, моя внутренняя сила, забытое могущество, дремлющее въ каждой душѣ, которое только я одинъ до сихъ поръ пробуждаю по желанію... Ты спишь, моя маленькая послушная фея, и твои распустившіеся волосы, незримые для людей, подобно голубой дымкѣ сливаются съ луннымъ свѣтомъ, съ благоуханіемъ ночи, съ лучами звѣздъ, съ осыпающимися розами, съ окружающей лазурью, чтобы напомнить намъ, что ничто не отдѣляетъ насъ отъ всего и что наша мысль не знаетъ, гдѣ начинается свѣтъ, который она чаетъ, и гдѣ кончается мракъ, отъ котораго она уходитъ... Ты спишь глубоко, а я во время твоего сна теряю всю свою мудрость и дѣлаюсь подобенъ моимъ слѣпымъ братьямъ, которымъ еще неизвѣстно, что на свѣтѣ столько же боговъ, сколько бьющихся сердецъ. Увы, для нихъ я духъ, отъ котораго надо бѣжать, злой чародѣй, заключившій союзъ съ ихъ врагами. Враговъ же у нихъ нѣтъ, есть только рабы, которые не находятъ своего властелина... Они убѣждены, что моя тайная сила, которой повинуются растенія и свѣтила, вода, камень и огонь, передъ которой будущее открываетъ иногда свои черты, они убѣждены, что эта сила таится въ любовныхъ напиткахъ, въ заклинаніяхъ, въ чудодѣйственныхъ травахъ, страшныхъ, ужасныхъ знакахъ, Нѣтъ, она пребываетъ во мнѣ такъ же, какъ и въ нихъ, она находится въ тебѣ моя нѣжная Аріель, въ тебѣ, пребывающей во мнѣ. Я только сдѣлалъ нѣсколько болѣе смѣлыхъ шаговъ въ ночной тьмѣ. Я сдѣлалъ немного раньше то, что они сдѣлаютъ позже... Все будетъ имъ подвластно, когда они научатся вызывать къ жизни твою добрую волю, какъ вызвалъ ее я... Но напрасно я сталъ бы имъ говорить, что ты дремлешь здѣсь, и указывать имъ на твою ослѣпительную прелесть, -- они не увидали бы тебя... Надо, чтобы каждый изъ нихъ открылъ тебя внутри самого себя. Надо, чтобы каждый изъ нихъ раскрылъ бы, какъ я, гробницу своей жизни и пробудилъ бы тебя такъ же, какъ пробудилъ тебя я". Тотъ же сложный, испещренный мелкой художественной рѣзьбой, переплетъ свѣто-тѣни, но мракъ уже не кажется, какъ въ прежнихъ драмахъ, всепобѣждающимъ, свѣтъ не угасая свѣтитъ; его можно различить въ самомъ произведеніи, а не только въ комментаріяхъ автора. Смѣлѣе вступая въ окружающій насъ мракъ, онъ открываетъ свѣтъ; свѣтъ этотъ идетъ не извнѣ, онъ открывается въ насъ, внутри человѣка, въ предѣлахъ человѣческаго нравственнаго сознанія; "тайная сила" скрыта именно здѣсь. Изъ насъ свѣтитъ этотъ свѣтъ, полный "ослѣпительной прелести", и тьма не обняла его; онъ борется, и "все подвластно" этой скрытой въ насъ тайнѣ.
Считая "болѣе честнымъ и разумнымъ устранить смерть отъ первенствующаго мѣста, на которое она, можетъ быть, не имѣетъ права", Метерлинкъ, какъ онъ объясняетъ всо въ томъ же предисловіи, хотѣлъ бы уже въ "Аглавенѣ и Селизеттѣ", чтобы смерть "уступила часть своего могущества любви, разуму или счастью; но она не покорилась, и я, -- говоритъ онъ, -- жду, какъ и большинство поэтовъ моего времени, чтобы пробудилась новая сила". По этому же пути, пути покоренія власти смерти силою любви, разума и счастья, идетъ онъ въ "Моннѣ Ваннѣ"; теперь онъ идетъ противъ этой власти, держась за "тайную силу, скрытую въ насъ", за скрытое "могущество, которое дремлетъ въ каждой душѣ"... Отраженіе "идеи христіанскаго Бога", которую Метерлинкъ хотѣлъ, но не могъ вдохнуть въ прежнія свои произведенія, -- виднѣется здѣсь, освѣщая мрачную тьму ночи прежнихъ пьесъ; лучи свѣта падаютъ и на страшный, безсмысленно-жестокій ликъ могучаго "рока", но все еще не побѣждаютъ его. Свѣтъ, идущій отъ человѣка, изъ глубинъ человѣческаго проникновенія въ жизнь, свѣтитъ все-таки только на грани невѣдомой бездны, въ узловой точкѣ соприкосновенія съ мірами иными. "Наша мысль не знаетъ, гдѣ начинается свѣтъ, на который она надѣется, и гдѣ кончается тьма, отъ которой она старается скрыться". Трагизмъ, раскрытый въ художественномъ творчествѣ Метерлинка, здѣсь хотя и нѣжно смягченъ, но все еще не разрѣшенъ, и попрежнему окутанъ дымкой художественнаго агносгицизма, въ которомъ Метерлинкъ умѣетъ находить тепло и ласку успокоенія... Въ заключеніи пьесы Мерлэнъ такъ напутствуетъ любящую пару, взявшую отъ судьбы свое счастье; "Будемъ наслаждаться нашимъ часомъ съ тихой грустью, которая слѣдуетъ за большими радостями, прислушиваясь, какъ бѣгутъ и проходятъ одна за другой минуты любви, и, освѣщенные неяснымъ свѣтомъ ночного свѣтила, обнимемъ другъ друга, чтобы быть еще счастливѣе. Познать остальное еще не дано людямъ"... Таковъ заключителышй аккордъ "Жуазели". Освѣщенная яркимъ свѣтомъ любви полоска жизни уходитъ въ тьму вѣчной ночи; внѣ этой полоски, и сзади и спереди, и надъ ней и подъ ней, попрежнему остается необъятная мгла. Что дѣлать съ ней -- Метерлинкъ не знаетъ.