"Онъ уже переступилъ въ зрѣлый возрастъ, говоритъ Аркель о своемъ внукѣ Голо, -- и какъ ребенокъ, женится на дѣвочкѣ, которую нашелъ у ручья. Это кажется намъ страннымъ, потому что мы всегда видимъ только оборотную сторону судьбы... даже оборотную сторону нашей собственной"... "Въ этихъ глазахъ больше, чѣмъ невинность... Великая невинность!" говорилъ Голо, всматриваясь въ глаза Мелизанды и стараясь проникнуть въ глубь ея души, въ тайну отношеній ея къ Пеллеасу. "Слушайте, сейчасъ ятакъ близокъ къ нимъ, что чувствую влажность ихъ рѣсницъ, когда онѣ мигаютъ, и все же я чувствую себя ближе къ величайшимъ тайнамъ другого міра, чѣмъ къ крошечной тайнѣ этихъ глазъ!" Это острое сознаніе странности во всемъ, этотъ страхъ обыденной жизни часто граничитъ со страхомъ смерти, рождаясь изъ него и снова въ него переходя. "Я долго жила на этомъ островѣ, какъ слѣпая, говоритъ Игрэна въ пьесѣ "Смерть Тентажиля", -- и все мнѣ казалось яснымъ. Я видѣла летающихъ птицъ, дрожащіе листы, распускающуюся розу... Здѣсь царила такая тишина, что спѣлый плодъ, падавшій въ паркѣ, вызывалъ появленіе лицъ въ окнахъ... И ни у кого, казалось, не было подозрѣній... Но однажды почью я поняла, что есть еще что-то".
Страхъ жизни, выростая изъ страха смерти, соединяется съ нимъ въ сложномъ переплетѣ психологическихъ нитей. Болѣе рельефно выдѣляется у Метерлинка этотъ страхъ жизни изъ страха смерти въ пьесѣ "Intérieur". Это одна изъ самыхъ оригинальныхъ и остроумно задуманныхъ пьесъ Метерлинка; впечатлѣніе отъ нея громадно; острое ощущеніе страха, жуткое чувство родитъ она. Художникъ какъ бы пытается подглядѣть какую-то незамѣченную раньше тайну жизни, и крадучись, подобравшись къ ней, останавливается въ задумчивомъ оцѣпенѣніи, не зная, что дѣлать со своей страшной находкой, куда дѣвать ее. Пьеса представляетъ собою какъ бы поперечный разрѣзъ жизни, или она подобна показательному улью, одна изъ стѣнокъ котораго дѣлается изъ прозрачнаго стекла. Сцена раздвояется: дѣйствіе происходитъ одновременно въ саду и въ домѣ, и въ самой жизни и какъ бы внѣ ея. Художникъ пытается взглянуть на жизнь со стороны, издалека, откуда нутро ея представится особенно страшнымъ, непонятнымъ и загадочнымъ.
"Старый садъ, поросшій ивами. Въ глубинѣ домъ; три окна его въ нижнемъ этажѣ освѣщены. Довольно ясно видна семья, собравшаяся вокругъ лампы. Отецъ сидитъ у камина. Мать, облокотившись рукою на столъ, смотритъ въ пространство передъ собой. Двѣ молоденькія дѣвушки, одѣтыя въ бѣлое, вышиваютъ, мечтая и иногда улыбаясь. Ребенокъ спитъ, прислонивъ голову къ лѣвому плечу матери. Когда кто-нибудь изъ нихъ встаетъ, ходитъ или дѣлаетъ жестъ, кажется, что его движенія важны, медлительны, рѣдки и словно призрачны, благодаря освѣщенію, разстоянію и тусклому свѣту оконъ. Старикъ и Посторонній осторожно входятъ въ садъ". Они принесли страшную вѣсть: старшая дочь утонула или утопилась, трупъ ея несутъ въ домъ, печальная процессія надвигается, и эти люди, "коротающіе вечеръ при свѣтѣ лампы", еще ничего не знаютъ. Но несчастье уже неотвратино разразится надъ ними черезъ нѣсколько минутъ, когда процессія приблизится къ дому; а пока пришедшіе предупредить, Старикъ и Посторонній, остановились на мгновеніе посмотрѣть, что дѣлается за освѣщенными окнами домика, и этотъ видъ жизни подъ неслышно надвигающейся роковой вѣстью -- обдаетъ ужасомъ; они какъ бы оцѣпенѣли и тихо бесѣдуютъ между собой. Угрожающая рука случая имѣетъ, кажется, какую-то самостоятельную реальность еще до своего прикосновенія къ человѣческой жизни, и какъ бы совсѣмъ внѣ ея живетъ своей жизнью. "Еще вчера вечеромъ, говоритъ Старикъ, -- она сидѣла тамъ, около лампы, и не случись этого, вы не увидѣли бы ихъ такими, какими ихъ нужно видѣть. Мнѣ кажется, что и самъ я вижу ихъ въ первый разъ... Нужно къ обыкновенной жизни что-то прибавить, чтобы попять ее"... Необходимо подняться надъ ней, посмотрѣтъ на нее въ далекой перспективѣ, и тогда она покажется чужой, никогда раньше еще невиданной, странной и... страшной. Когда смотришь на эту жизнь со стороны, къ ней, дѣйствительно, точно что-то прибавляется, обнажается присутствіе чего-то, невиданнаго ранѣе; страшный дамокловъ мечъ власти случая, власти темныхъ стихій неизвѣстнаго, удивляетъ и пугаетъ своимъ видомъ, и тогда кажется страннымъ, какъ это люди могутъ жить, такъ спокойно жить, не замѣчая отовсюду нависшей угрозы. Какой страшной ироніей, какимъ страннымъ смѣхомъ звучатъ полныя глубокаго символизма слова Старика: "Думаютъ, что въ полной безопасности"... А страшное чудовище смерти и ужаса всегда тутъ и каждую минуту можетъ неслышно вползти черезъ запертыя двери, несмотря на желѣзные засовы...
"Сегодня впервые видъ жизни поражаетъ меня ужасомъ"... говоритъ Старикъ, точно онъ вдругъ открылъ бездонную пропасть тамъ, гдѣ прежде представлялась гладкая равнина. Обнажилась внутренняя, скрытая дѣйствительность тамъ, гдѣ прежде все заслоняла собой внѣшняя дѣйствительность, обманчквая и лживая въ кажущейся реальности своей... "Не знаю почему, но все, что они дѣлаютъ, представляется мнѣ такимъ страннымъ и полнымъ значенія... Они ждутъ ночи около своей лампы такъ же просто, какъ и мы ждали бы около своей; а между тѣмъ, я вижу ихъ точно съ высоты иного міра и только оттого, что я знаю маленькую правду, которая имъ еще неизвѣстна... Можетъ быть, есть еще что-нибудь, чего нельзя выразить словами и что заставляетъ насъ плакать? Я не зналъ, что въ жизни есть что-то столь печальное, что она можетъ внушать страхъ тѣмъ кто на нее смотритъ... Ужаснѣе ихъ спокойствія я ничего не могу себѣ представить... Они слишкомъ довѣрчивы въ этой жизни... Отъ врага ихъ отдѣляютъ какія-то жалкія окна... Они думаютъ, что ничего не можетъ совершиться, потому что заперли двери. И не знаютъ, что въ душахъ людей всегда что-то происходитъ, и что міръ не кончается за дверьми дома... Они такъ увѣрены въ своей маленькой жизни и не подозрѣваютъ, что другіе знаютъ о ней больше ихъ, -- что здѣсь, въ двухъ шагахъ отъ ихъ двери, я, жалкій старикъ, держу все ихъ крохотное счастье въ своихъ дряхлыхъ рукахъ, которыя не рѣшаюсь разжать".
Таковъ смыслъ этой драмы; видъ жизни поражаетъ и пугаетъ здѣсь еще болѣе, чѣмъ въ другихъ пьесахъ. Изъ ничтожной пыли мелочей жизни родится трагедія обыденной жизни, родится страхъ жизни...
Страхъ жизни, углубляясь и развиваясь, въ своихъ тончайшихъ проявленіяхъ, уже превозмогаетъ породившій его страхъ смерти; ужасна уже не смерть, -- ужасна жизнь, такая жизнь, угнетенная, слѣпая, отданная во власть темнаго, отовсюду подстерегающаго случая, ужасна эта обыкновенная, всегдашняя жизнь; не черная ночь страшна, -- страшенъ бѣлый день, прозрачный и, казалось бы, такой понятный и ясный, а въ сущности до ужаса странный и безсмысленный. И подняться надъ пропастью этой обыденной жизни, хотя бы только въ страхѣ, только въ испугѣ отъ ея ужаснаго вида, -- это уже отрицаніе ея, возмущеніе, протестъ, за которымъ можетъ слѣдовать и побѣда, за которымъ открывается возможность пути къ идеалу.
Острое сознаніе ужаса всей этой жизни, сдавленной въ страшныхъ тискахъ власти темныхъ стихій, часто обращаетъ взоры вверхъ, къ высотамъ идеала, увлекаетъ къ подъему на эти высоты, вызываетъ на поиски, на борьбу, чтобы преодолѣть эту страшнаго вида жизнь въ высшемъ и лучшемъ.
Но, какъ страхъ смерти далеко еще не есть побѣда надъ смертью и даже не всегда протестъ противъ нея, такъ и страхъ жизни не всегда носитъ въ себѣ призывъ къ сознательному, активному владычеству надъ властью темныхъ, стихійныхъ началъ жизни; нерѣдко онъ ведетъ къ безнадежной подавленности, просто къ бѣгству отъ жизни, къ погребенію идеаловъ. И какъ страхъ смерти часто приводитъ къ поклоненію, къ обоготворенію неразгаданной тайны, скрывающейся за черной завѣсою смерти, въ глубинахъ небытія, такъ и страхъ жизни приводитъ порою къ преклоненію къ униженному преклоненію передъ тайнами жизни, къ идолопоклонническому культу всяческихъ ужасовъ мрака, нависшихъ надъ человѣческимъ сознаніемъ. И Метерлинкъ (особенно въ томъ моментѣ своего творчества, о которомъ онъ самъ говоритъ въ предисловіи къ послѣднему изданію своихъ драмъ) не свободенъ отъ этого обоготворенія тайнъ жизни и смерти, отъ этого униженнаго моленія невѣдомому чудовищу, тому огромному неизвѣстному, которое охватываетъ со всѣхъ сторонъ наше сознаніе и нашу жизнь. Метерлинкъ ищетъ примиренія съ этимъ міромъ грозной тайны, пытаясь переселить туда идеальное начало добра, пытаясь связать этотъ таинственный міръ, лежащій по ту сторону человѣческаго сознанія, съ "идеей христіанскаго Бога". Но идея эта, какъ мы уже говорили, остается всего болѣе только въ сферѣ его этико-философскихъ трактатовъ и комментарій къ драмамъ, а не въ самыхъ драмахъ; "идея христіанскаго Бога" оказывается внѣ сферы непосредственнаго обаянія художественнаго творчества Метерлинка. Здѣсь, въ сферѣ самихъ художественныхъ произведеній, онъ только проникновенно вглядывается въ тайну жизни и смерти, и ее, эту тайну, скорѣе просто только показываетъ, чѣмъ зоветъ поклоняться ей или бороться съ ней... "Идея древняго фатума, скрытаго въ непроницаемыхъ тайникахъ природы", дѣйствительно, художественно обнажается въ драмахъ Метерлинка; но и здѣсь онъ скорѣе только созерцатель, самъ еще не разрѣшившій мучительной загадки своихъ созерцаній, самъ еще не понявшій, не опредѣлившій истиннаго смысла раскрытой имъ тайны. Метерлинкъ старается не столько разрѣшить, сколько объяснить загадки бытія и небытія. Онъ и самъ порою не знаетъ, что дѣлать съ тѣмъ, что открывается въ его художественномъ созерцаніи жизни, куда дѣвать свою страшную находку...
Метерлинпъ болѣе умѣетъ спрашивать, чѣмъ отвъчать, вопросы у него тоньше, глубже отвѣтовъ. Проницательныя, остропронизывающія глубь предмета художественныя вопрошанія его только будятъ мысль, заставляютъ понимать тончайшіе изгибы вопроса, но не разрѣшаютъ, не удовлетворяютъ, не успокаиваютъ. Вопросы ближе душѣ Метерлинка, какъ художника, чѣмъ рѣшенія, и спрашиваетъ онъ часто, не зная самъ, какъ отвѣтить; видитъ и чувствуетъ, не зная, чѣмъ объяснить и какъ помочь, и часто тамъ, гдѣ въ Метерлинкѣ говоритъ философъ, художникъ молчитъ, уклоняется отъ подтвержденій.
Метерлинкъ прежде всего художникъ- агностикъ. Настроеніе его тревожныхъ художественныхъ символовъ носитъ ясно выраженную печать философскаго агностицизма. Неразгаданность для него есть уже какъ бы разгадка, необъяснимость есть уже нѣкоторое объясненіе, несущее успокоеніе, примиреніе... "Сознаніе предѣловъ человѣческаго существованія -- это, вѣроятно, все чему человѣкъ можетъ научиться въ этомъ мірѣ", говоритъ Метерлникь въ своемъ сочиненіи "Жизнь пчелъ". Метерлинкъ, какъ и многіе агностики, порою поэтизируетъ недосягаемое, неизвѣстное; въ непостижимости, непознаваемости для него открывается что-то ласковое, чарующее, радостное; онъ любитъ тайну и любуется ею, любитъ именно за то, что она тайна, за ея недоступность, неподатливость. Агностицизмъ этого оттѣнка цѣнить не столько познанное и познаваемое, доступное ему, сколько загадочно-прекрасное непознаваемое; оно манитъ, приковываетъ къ себѣ его поэтическое вдохновеніе своей таинственной неприступностью, волшебнымъ очарованіемъ бездонной, неосвѣтимой глубины. Въ прихотливыхъ узорахъ этого настроенія онъ ищетъ своеобразной, родной ему, невыраженной красоты, недосказанной правды...