Волжский А. С. О правде и кривде: (К вопросу о семейном разладе Л. Н. Толстого) // Богословский вестник 1916. Т. 2. No 6. С. 322-373 (2-я пагин.).
(Къ вопросу о семейномъ разладѣ Л. Н. Толстого) 1).
1) Статья написана болѣе пяти лѣтъ тому назадъ, вскорѣ послѣ смерти Л. Н. Толстого. Если она печатается теперь, то только потому, что съ намѣченной точки здѣсь зрѣнія Толстой и толстовское не нашли себѣ освѣщенія въ посмертной литературѣ. А между тѣмъ и такъ, съ такого угла зрѣнія, подумать о Толстомъ людямъ, ищущимъ правды, нужно: быть можетъ, кто-нибудь изъ соблазняющихся и еще несоблазненныхъ задумается. Только это и позволяетъ автору печатать статью, несмотря на сознаніе всѣхъ недочетовъ написавшаго тогда. Весьма замѣтныя въ статьѣ недоговоренность и вмѣстѣ переговоренностъ происходятъ какъ разъ отъ внутренней обязательности выговорить то, что оставалось, остается невыговореннымъ о Толстомъ и что такъ трудно поддается выговариванію. Только невозможность при современныхъ настроеніяхъ печати провести статью черезъ какой-нибудь общій литературный органъ вынуждаетъ автора обременять страницы "Богословскаго Вѣстника" разборомъ семейной драмы Л. Толстого.
"Возсмердѣша и согниша раны моя, отъ лица безумія моего. Пострадахъ и слякохся до конца, весь день сѣтуя хождахъ: яко лядвія моя наполнишася поруганій, и нѣсть исцѣленія въ плоти моей" (Псаломъ 37).
Когда хочется понять, хочется уловить живую правду о чемъ-нибудь, всегда вѣрнѣе обращаешься къ выразительнымъ мелочамъ, къ частностямъ и случайностямъ жизни, къ маленькимъ черточкамъ, къ тѣмъ безконечно-малымъ психологіи человѣка, въ которыхъ правда, какъ равно и неправда, чаще всего и схватывается живьемъ. Здѣсь, въ этихъ извилистыхъ складочкахъ, пестрѣющихъ подкладочкахъ, маленькихъ узелкахъ, въ тѣни незамѣтныхъ уголковъ неслышно прячется самая интимная, потайная душевная глубь, та тончайшая цвѣтистая пыльца, изъ которой только и добывается медъ внутренняго пониманія, безъ которой душевный міръ теряетъ всѣ свои очарованія и краски. Здѣсь, въ этихъ невидимыхъ пылинкахъ и пушинкахъ, въ этихъ неразложимыхъ психологическихъ атомахъ, въ этихъ дифференціалахъ души, трепетно бьется самое сердце жизни, загадочно темнится клубокъ противорѣчій, тѣхъ противорѣчій, которыми жизнь живетъ и дышетъ, и движется, и растетъ. Только здѣсь можно разслышать тихій, едва-слышный шопотъ той стыдливой, внутренней правды, которая боязлива на громкія слова и видные поступки, на внѣшнія, показныя заявленія и замѣтныя выраженія, для которой такъ больно, такъ странно выговаривать себя... Безъ вниманія-же къ этимъ чуткимъ малостямъ пониманія всякая правда похожа на ложъ, всякое знаніе о чемъ-либо становится обидно-безжизненнымъ, безпсихологическимъ, безкровнымъ, отвлеченно-пустымъ, слишкомъ общимъ и общественнымъ.
Конецъ семидесятыхъ годовъ, годы передъ "Исповѣдью" -- время самаго остраго кризиса въ жизни Л. Н. Толстого, время перелома, а вмѣстѣ и начало пока еще смутнаго, только еще надвигающагося разлада въ семейныхъ отношеніяхъ Толстыхъ. "Исповѣдь" пишется въ 1879--81 гг.; но пережитое въ ней падаетъ на предшествующіе годы, Бирюковъ считаетъ ихъ съ 1876 г.
Левъ Николаевичъ пишетъ "Исповѣдь", а Софья Андреевна записываетъ 8-го ноября 1878 г. въ своемъ дневникѣ: "Левочка теперь совсѣмъ ушелъ въ свое писаніе. У него остановившіеся странные глаза, онъ почти ничего не разговариваетъ, совсѣмъ сталъ не отъ міра сего и о житейскихъ дѣлахъ рѣшительно неспособенъ думать".
А лѣтомъ того же года, Л. Н., какъ сообщаетъ біографъ, въ одномъ письмѣ къ Софьѣ Андреевнѣ, пишетъ, между прочимъ и такое Во всемъ будетъ воля Божья, кромѣ нашихъ дурныхъ или хорошихъ поступковъ. Ты не сердись, какъ ты иногда досадуешь при моемъ упоминаніи о Богѣ, я не могу этого не сказать, потому что это самая основа моей жизни".
Вотъ уже " начинается ", уже образовалась трещинка, и душевный міръ семьи дребезжитъ изъ-за этихъ самыхъ безпокойствъ при упоминаніи о Богѣ, что-то есть у "него" здѣсь такое, отчего "она", добрая, религіозная женщина, любящая, близкая и родная, уже "досадуетъ", можетъ "разсердиться"... Обособляется, отвѣтвляется что-то въ ней, съ этими упоминаніями, "его" одинокими упоминаніями о Богѣ и "его" своей тревогой. Обо всемъ вмѣстѣ, о Богѣ -- вдругъ стали врозь.
А было большое, простое и сильное, правдивое своей простотой, интимное своей глубиной, неразсказанное въ своей несказанности. А то, что было въ семьѣ Толстыхъ до разрыва, и хорошо тѣмъ, что не разскажешь о немъ: не тронутое словомъ -- правдивѣе, значительнѣе, глубже и чище тамъ "внутри-то". Заботливый и обо всемъ подробный біографъ здѣсь кратокъ.