Геніальный старецъ любилъ таки играть въ кумы. И вотъ его любимая резиновая кукла надулась воздухомъ, задвигалась на пружинахъ и, какъ мячъ подскакивая, пошла плясать, производя безпорядокъ среди живыхъ. И вотъ пошло все личное обезличиваться; все глубокое и тонко-психологическое, интимно-житейское и неприкосновенно-личное стало захватываться идейными лапами общественной требовательности, раціональной притязательности, фальшивой выдуманности. А, вѣдь, Толстой жилъ все-таки въ неразгибаемомъ завиткѣ ирраціональной житейскости, и вотъ живыя нити семейной паутины, гдѣ матеріальное приросло къ душевному и даже духовному, гдѣ души слились съ вещами,-- вдругъ стали разматываться и размѣриваться по грубо внѣшнимъ, насильственно идейнымъ, общественно-раціоналистическимъ шаблонамъ, развѣшиваться и разцѣниваться на фальшивыхъ вѣсахъ газетнаго благородства и журнальной справедливости.
И велика была глубокая, несказанная обида Софьи Андреевны, правда подлинная въ неизъяснимой боли всей семьи, когда кровныя, родственныя, глубоко-интимныя нити ихъ жизни стали рѣзать и кромсать ножомъ общественности и идейности, когда изъ-подъ лика своего родного умирающаго, умершаго мужа, отца, дѣда, Льва Николаевича, проснулась маска Черткова и "засвистали казаченки"... по газетамъ, журналамъ, обществамъ и собраніямъ о томъ, къ чему у нихъ нѣтъ и не можетъ быть никакихъ, ни правыхъ, ни лживыхъ, просто никакѣйшихъ подходовъ, касаній, пониманій. И величіе генія Толстого со смертью его еще разъ накрыло тьмой жену и семью, отозвалось болью въ ихъ душахъ, обезчестило, обезсовѣстило, обездобрило, обезправило ихъ честью, совѣстью, добромъ и правдой Льва Толстого.
Уходомъ и смертью, какъ жизнью, Л. Н. обѣлился свѣтомъ отъ тьмы домашнихъ своихъ. Наконецъ, въ, защиту себя отъ великаго мужа С. А., семья, бытъ, родина, земля, все грѣшное, земное могло бы сказать -- огрызнуться жестокими словами Катюши Масловой, сказанными Неклюдову въ "Воскресеніи": "Ты мной хочешь спастись... Мною въ этой жизни услаждался, мной же хочешь и на томъ свѣтѣ спастись"...
Черезъ это грѣшно-праведное " хот ѣ ніе" прошелъ въ семью, вглубь ея, включительно до посяганій наслѣдственныхъ, символическій и живой Чертковъ, а за нимъ и вся идейно общественная, интеллигентская улица.
Правъ былъ Левъ Львовичъ Толстой, когда какъ укушенный, закричалъ отъ боли, правъ своей правдой и въ томъ, что закричалъ: "какъ гордый сынъ своего отца..."
Тогда много указывалось, что Л. Л. Толстой возставляя отца жертвой "неумнаго вліянія", умаляетъ "величіе отца". Такъ высказался и другой сынъ Льва Николаевича -- И, Л. Толстой. Однако правдой умалить величіе нельзя, а что здѣсь правда жизни была, это такъ понятно, если не закрываться величіемъ Толстого, какъ внѣшнимъ оплотомъ. Великій старикъ былъ человѣкъ, сложный человѣкъ и въ сложности слабѣющій Чертковъ -- слетѣлъ, какъ ничтожная галка съ крыши, а что ничтожество галки прямизной своей рѣшаетъ судьбу великихъ сомнѣній великихъ людей, это нерѣдкость въ исторіи и общее мѣсто психологіи. Конечно, дверь открылъ къ себѣ въ комнату Л. Н. самъ, одинъ, а тотъ, вчужѣ милый ему, вошелъ и усѣлся въ сердцѣ генія на самомъ видномъ мѣстѣ русской культуры, усѣлся съ ногами на мягкихъ подушкахъ толстовскаго величія, рычитъ на домашнихъ господина и тѣмъ любъ господину, соблазнителенъ своей внѣисторичностью, внѣпсихологичностью, галочьей прямизной...
Не быть Львомъ Николаевичемъ Толстымъ, а стать, внѣ себя самого, Владиміромъ Чертковымъ, такъ сказать, съ предметомъ въ уровень, только это и могло дать нѣкоторый хмѣль въ наслоеніи мотивовъ ухода Льва Толстого. Главное же въ живой маскѣ были всѣ нужныя черты живого лица Толстого, кромѣ собственнаго самого его, но отъ себя онъ искалъ ухода и черты правдоподобія оживляли толстовство въ Толстомъ... Онъ ушелъ въ объятія призрака... и умеръ. А маска осталась на мѣстѣ лика Льва Толстого, и стали отрывать мужнее отъ женинаго, отцовское отъ сыновняго, семейное отъ семьи, явное, обидно ясное отъ тайнаго, молчаливаго большимъ молчаніемъ, отрывать чѣмъ-то холодно рѣжущимъ, пусто-бездушнымъ, мертвенно-слѣпымъ, чѣмъ-то толстовски-чертковскимъ.
Пришли идейныя тетушки-салопницы, кумушки-общественницы -- наслѣдство дѣлить, поминки справлять, покойника, какъ своего, оплакивать -- величать. Осмотрѣлись, зловѣще пошептались въ прихожей, пошушукались, хамски-горделиво прошмыгали въ гостинную, посидѣли чинно и далѣе прослѣдовали, какъ свои въ кабинетѣ разсѣялись, и черезъ идеи-принципы отца, цѣпляясь за нихъ уже не по-отцовски бережно, стыдливо, а, ухватившись мертвой хваткой, залѣзли и въ комодъ къ матери, въ столовую, въ семейную кладовую, всюду забрались, разбрелись по дому, по саду, по цвѣтникамъ, по тайнымъ уголкамъ, все защупали, затрогали, готовые растащить по общественнымъ дворамъ, натоптали, наплевали жеванными сѣмянками идейныхъ мелочей общественныхъ дрязгъ, домашнихъ перессорили, и вотъ уже тащатъ все на потребу міра, злобы дня, благовидной своей злобы, огрубляютъ, оболваниваютъ по-общественному, поразумному, опутываютъ живое, житейское, интимное, изнутри правдивое фальшивыми тенетами кажущейся правды, видимостью сочиненнаго добра, разсудочнымъ печатнымъ правдоподобіемъ.
Но Левъ Толстой умеръ, "Господь Богъ да будетъ милостивымъ Судіею".
А. С. Волжскій.