-- Что, хорошо?-- обращается къ нему С. А.
-- Да нѣтъ, нехорошо. Что же на позоръ выставлять? Ходитъ народъ, все это видитъ.
Я видѣлъ, какъ огорчилась С. А.
-- А я думала, что ты скажешь: ахъ, какъ хорошо,-- говорила она ему послѣ тихо за обѣдомъ.-- Такая природа..."
"Истинный прогрессъ идетъ медленно.,-- ведетъ Л. Н. бесѣду за тѣмъ же обѣдомъ,-- потому что зависитъ отъ измѣненія міросозерцанія людей. Онъ идетъ поколѣніями. Теперешнее поколѣніе состоитъ, во-первыхъ изъ баръ, изъ такихъ, съ которыми совѣстно вотъ здѣсь обѣдать, и изъ революціонеровъ, которые ненавидятъ ихъ и хотятъ уничтожить ихъ насиліемъ. Нужно чтобы оба эти поколѣнія вымерли и замѣнились новымъ. Поэтому все -- въ дѣтяхъ, все зависитъ отъ того, какъ воспитывать дѣтей. Послѣ обѣда всѣ пошли на деревню -- показывать крестьянамъ граммофонъ, что давно, задумалъ Л. Н. Я понесъ ящикъ, Ив. Ив.-- трубу, а Л. Н. и Хорада -- по свертку съ пластинками. Затѣмъ установили граммофонъ на площадкѣ у избы, гдѣ помѣщается библіотека, созвали обитателей Ясной Поляны -- деревни и завели машину. Ставили и оркестръ и пѣніе и балалайку. Балалайка особенно понравилась. Подъ гопакъ устроили пляску, которую Л. Н. наблюдалъ все время съ живымъ интересомъ" {Тамъ-же, 136.}.
Все это разсказываетъ простодушный ученикъ-зритель одно за другимъ, не подозрѣвая сколько тутъ мучительныхъ, воистину страшныхъ въ простотѣ своей глубокихъ противорѣчій и добрыхъ ужасовъ. Наступилъ ногой на зеленую радость, раздавилъ лепестокъ тихой ласковости, сверлящей "совѣстью" прокололъ живое тѣло, затемнилъ темнотой этой самой совѣстливости улыбку ясную весны. Застыдился обѣ дать съ "такими" снаружи, а не застыдился изнутри совѣсти своей, взялъ граммофонъ и " завелъ машину
Медленно измѣняется міросозерцаніе людей, поколѣніями, во мглистой дали дней и годовъ таятся питающіе ихъ источники, а вотъ преображающая сила новой правды скора и стремительна -- воспитывать дѣтей, воспитывать, учить, научать... и вотъ ученикъ съ нѣжностью разсказываетъ, какъ Л. Н. проситъ направитъ трубу граммофона къ двери, "тогда бы и они могли слышать". "Они -- это были лакеи, какой-то мальчикъ, какая-то женщина и еще кто-то, однимъ словомъ, прислуга, которая въ сѣняхъ толпилась на ступенькахъ лѣстницы и скрозь перильцы заглядывала въ залъ и ловила долетавшіе до нея отрывки "словъ графа" -- какъ они говорили, что я слышалъ, проходя по лѣстницѣ".
Или еще: -- "Право, намъ бы нужно въ нашемъ обиходѣ одно блюдо сократить. Къ чему оно? Совершенно липшее"... Такъ, такъ, очень хорошо, но отчего все это не столько трогательно, сколько томительно, не столько хорошо, свѣтло, сколько тягостно, душно, сказать прямо, противно... Заведена бытовая многовѣковая машина, а Л. Н. упрямо заводитъ свою машинку и себя, и всѣхъ своихъ надоѣдливо томить ею, какъ браминскимъ рѣшеніемъ Пиѳагоровой теоремы (см. объ этомъ у того-же Булгакова), въ поѣздѣ ѣдучи, свои самодѣльные поѣзда пуская внутри вагона, въ обратномъ направленіи... И всѣхъ, приглашаетъ въ соучастники, серьезно и величаво. Главное-же, все это дѣлается трезво, размѣренно, безкровно измыслительно, какъ-то плоско, безъ огня и безъ хмѣля, безъ всякихъ бродильныхъ ферментовъ. Въ упрямомъ уродствѣ его нѣтъ и тѣни юродства. Ради нихъ,-- "какой-то мальчикъ, какая-то женщина и еще кто-то",-- дѣлается что-то, какое-то хорошество, насильно обращающее свое родное въ чужое и дальнее, а чужое далекое -- въ близкое свое. Личное, живое, конкретный трагизмъ жизни уродуется въ общее, мертвенно-безжизненное...
Замѣнивъ своимъ отрицаніемъ чужія утвержденія, измѣнивъ плюсъ на минусъ, онъ оставилъ абсолютную величину неприкосновенной. Изъ мудро-покорнаго раба міра сего обратился въ мудрено непокорнаго раба этого же міра. Самъ посягая на чудо вѣрой въ самочинное превращеніе плюса въ минусъ, въ чудо Божьяго преображенія не вѣрилъ и у Бога чудесъ не просилъ; призывая Бога, спасенія отъ Него не хотѣлъ и въ Спасителя не вѣрилъ; молясь, неумолимость Божію утверждалъ, безсиліе Его надъ міромъ... И вотъ пройдя мимо тайны Искупленія, тайны вѣчности безсмертной личности, разрѣшимой только въ Воскресеніи, мимо брачной тайны индивидуальнаго сліянія, упрямо и безсильно пытаясь сдѣлать тайное явнымъ, обратилъ все здѣсь въ безтайное, отщепился душой отъ трагедіи личности, личнаго зла и личнаго добра, отъ личнаго въ себѣ, въ своемъ, въ семьѣ, въ женѣ и дѣтяхъ, въ людяхъ и въ мірѣ, обрѣлъ, наконецъ, безличность въ себѣ и вокругъ себя, въ Чертковыхъ, Бирюковыхъ, Булгаковыхъ. Въ безсиліи внутренне преобразить, убѣлить, освятить самъ свое, родное, кровное, отдался чуждому, безродному, безкровному въ толстовщинѣ, чертковщинѣ, сталъ, старался стать не самимъ собой, чтобы и все вокругъ было не само собой, обезличилось, обезкровилось, обезжизнилось -- омертвѣло.
Страшно то, что въ семью Толстыхъ, черезъ жизнь, черезъ душу Льва Николаевича явился Чертковъ, символизируя холодъ и пустоту, тупое добро, безликую, безтрепетную правду, прямую, какъ аршинъ, совѣсть, добродѣтельную духоту, тяготу, нудную падуманность добра. Ты царь -- живи одинъ, сказалъ поэтъ о геніи. Геній Толстого ни съ кѣмъ, ни съ чѣмъ живымъ не ужился, ни съ чѣмъ человѣчески-личнымъ не сливался, и, какъ геній, предпочиталъ нечеловѣческое, подчеловѣческое. Завелъ около себя мохнатое, жиромъ лоснящееся, мускулисто животное, послушное, вѣрное, отдохновенное. Такова сокровенная психологія отношенія Л. Толстого къ толстовцамъ. И вотъ это безликое, чуждое, индивидуально-мертвенное, человѣчиной не пахнущее существо обжилось около генія Толстого, ободняло... И уже покушается на глубокую личную тайну его жизни, поглотило все собственное, самородное, лично-цѣнное и стало для Льва Николаевича лучше, ближе, роднѣе, важнѣе и нужнѣе своего собственнаго, своей жены и своихъ дѣтей, своего гнѣзда, своего генія. Аляповатая гуттаперчивая фигура Владимира Черткова вмѣсто и на мѣстѣ личной тайны и живой близости къ своей семьѣ и самому себѣ.