Со слезами моими иди въ уеди н еніе свое, братъ мой. Я люблю того, кто хочетъ созидать дальше себя и потому гибнетъ самъ.
Такъ говорилъ Заратустра".
Здѣсь, -- у Мопасана и Ницше, -- два крайніе полюса въ психологіи одиночества, боль, муки и томленія на одномъ изъ нихъ, счастье, упоеніе, радость и гордость сознанія своей одинокой самости на другомъ. Въ мучительно остромъ сознаніи своей оторванности, въ тоскѣ и ужасѣ душевнаго смятенія бѣжитъ отъ себя одинокій Мопасана; въ самого себя, въ уединеніе свое, упиваясь гордыней индивидуальности идетъ созидающій Ницше. Бога хочетъ онъ создать себѣ изъ себя, "изъ семи своихъ демоновъ". Здѣсь у Мопасана, одиночество -- тюрьма, томительное вѣчное заключеніе, мрачно-душное "подземелье" разобщенной съ міромъ души; тамъ, у Ницше, одиночество -- храмъ, въ которомъ созидающій молится самому себѣ, создаетъ культъ самого себя, культъ могущества собственной личности, упоеніе собой до "гибели", до преодолѣнія себя въ чемъ-то лучшемъ и высшемъ; въ немъ -- предчувствіе, слабое мерцаніе отдаленной зари сверхъ-человѣческаго блаженства.
Оставшись наединѣ съ собой, вдругъ почувствовавъ себя одинокимъ, отрѣшеннымъ отъ міра и людей, изумленный и подавленный человѣкъ мечется и бьется какъ узникъ въ темномъ подземельѣ, какъ птица въ клѣткѣ, ему страшно, ему жутко... Но, намучившись уединеніемъ, уставъ болѣть сознаніемъ своей обособленности, онъ научается любить одиночество, онъ радостно углубляется въ него, погружается въ него со страстью, съ упоеніемъ. "Съ любовью своей и созиданіемъ своимъ иди въ уединеніе свое братъ, мой"! Преодолѣвая испугъ и боль, одинокій испытываетъ сладость новизны своего сознанія, радость преодолѣнія. Поставленный лицомъ къ лицу съ самимъ собой, въ вѣчномъ отъединеніи, онъ съ сложнымъ чувствомъ жуткаго трепета и страннаго удивленія оглядываетъ себя. Онъ созидаетъ свое одинокое царство, царство гибели своей.
"Не добро быть человѣку одному"!.. Онъ знаетъ, онъ боится этого. Но вотъ онъ одинъ... и сильно почувствовалъ это. И если острое сознаніе своего одиночества послѣ долгихъ мучительныхъ порываній въ наглухо заколоченныя двери окажется все же выносимымъ для одинокаго, оно уже зоветъ его къ себѣ, зоветъ подниматься выше и выше на пустынныя вершины горъ, на отвѣсныя крутизны. Насильно отъединенный человѣкъ теперь самъ уединяется, вынужденное одиночество радостно принимается имъ теперь и гордо возвеличивается.
Усложнившаяся въ нашъ соціальный вѣкъ проблема индивидуализма родится прежде всего именно здѣсь, на корнѣ различныхъ развѣтвленій психологіи одиночества, главнымъ образомъ въ той точкѣ этой психологіи, гдѣ мука одиночества преодолѣвается въ гордую радость одинокаго, исполненнаго смѣлости остаться наединѣ съ самимъ собой, гдѣ вынужденное одиночество преодолѣвается свободнымъ уединеніемъ, гдѣ одинокій изъ раба своего уединенія превращается въ господина, вольной волей "созидающаго" его.
Такая психологія уединенныхъ переживаній, таинственно прекрасная, загадочно темная глубь художественнаго отъединенія близка душѣ современнаго "новаго" искусства, искусства такъ называемаго "декаданса". Пестрое и сложное движеніе модернизма въ искусствѣ создало своеобразный культъ красоты отъединенія. Поэзія его -- поэзія одиночества по преимуществу, поэзія уединенныхъ душъ и единственныхъ мгновеній. Томясь и страдая своимъ одиночествомъ, модернисты любятъ его и любуются имъ... Эта любовь и любованіе не только проникаютъ собой тонкіе узоры художественнаго творчества новыхъ движеній въ искусствѣ, скрываясь въ изящныхъ завиткахъ этихъ узоровъ, они явственно выражаются и непосредственно формулируются въ философскомъ самоопредѣленіи модернистовъ. Поэзія одинокихъ переживаній оттѣняется здѣсь еще философіей отъединенія; отдаваясь культу уединенной красоты, погружаясь въ глубь утонченныхъ индивидуальныхъ переживаній, новое искусство ищетъ себѣ оправданія и въ теоріи познанія, и въ сферѣ морали, и въ религіи.
Мы остановимся здѣсь на нѣкоторыхъ, по нашему мнѣнію, характерныхъ моментахъ движенія русскаго модернизма, который, конечно, претворилъ въ себѣ соотвѣтствующія теченія европейской литературы. Насъ интересуетъ здѣсь не столько самое художественное творчество этой литературной школы, сколько философія этого творчества, данная русскими адептами "новаго" искусства, творческое самоопредѣленіе этого искусства. Движеніе это пережило въ русской литературѣ своеобразную эволюцію; оно ждетъ своего историка, который отнесся бы къ своей задачѣ вдумчиво и серьезно, стараясь прежде всего понять и осмыслить этотъ сложный моментъ литературныхъ исканій, а не вышутить, заподозрить и во что бы то ни стало обвинить, какъ это очень часто до сихъ поръ дѣлалось критикой въ отношеніи русскаго модернизма. Мы здѣсь не ставимъ себѣ этой задачи во всемъ ея объемѣ, намъ хотѣлось бы только выдѣлить хотя бы, наиболѣе существенные философскіе, элементы этого движенія, главнымъ образомъ, въ его первоначальномъ, еще не дифференцированномъ фазисѣ. Наиболѣе яркимъ, красочнымъ выразителемъ первой стадіи русскаго увлеченія новымъ искусствомъ является г. Бальмонтъ, крупное поэтическое дарованіе и огромныя литературныя познанія котораго едвали кто станетъ теперь серьезно и искренно отрицать. Кромѣ стихотворныхъ сборниковъ, кромѣ многочисленныхъ переводовъ первоклассныхъ образцовъ европейскаго искусства, которыми оказана, несомнѣнно, огромная услуга русскому обществу, что бы ни говорили о недостаткахъ перевода, Бальмонтъ написалъ цѣлый рядъ критическихъ статей, посвященныхъ по большей части характеристикѣ тѣхъ писателей, которыхъ онъ переводилъ. Эти статьи изданы въ нынѣшнемъ году книгоиздательствомъ "Грифъ" особымъ сборникомъ подъ общимъ заглавіемъ "Горныя Вершины". Сборникъ написанъ ярко-красочнымъ, цвѣтистымъ, быть можетъ, слишкомъ цвѣтистымъ, языкомъ. Здѣсь даны поэтическія характеристики творческой личности Франциска Гойи, Кальдерона, Вильяма Блэка -- этихъ "праотцовъ современныхъ символистовъ", -- ихъ отцовъ, Эдгара По и Бодлэра, нѣкоторыхъ русскихъ поэтовъ: Тютчева, Фета, Некрасова, а затѣмъ еще Кнута Гамсуна, Оскара Уайльда и многихъ другихъ. Но всѣ эти характеристики, -- сверкая ярко блещущими отсвѣтами субъективной лирики настроеній, являются прежде всего характеристикой самаго автора, а вмѣстѣ и того литературнаго настроенія, выразителемъ котораго онъ является. Именно такъ характеризуетъ "Горныя Вершины" и журналъ русскаго модернизма "Вѣсы". "Любое мнѣніе писателя о писателѣ, -- читаемъ мы здѣсь, -- подобно мнѣнію одного человѣка о другомъ, даже при несомнѣнной способности оставаться объективнымъ, не столько исчерпываетъ внутренній міръ тѣхъ, кого оно имѣетъ въ виду, сколько раскрываетъ духовную сущность того, кто высказываетъ данное мнѣніе. Въ особенности же обнаруживается это въ тѣхъ случаяхъ, когда мы, какъ это дѣлаетъ К. Д. Бальмонтъ, завѣдомо исходимъ изъ чувства предполагаемаго родства" {"Вѣсы", No 4.}.
Критика г. Бальмонта это прежде всего апологія индивидуальности и индивидуальнаго. Свободная прихоть исключительныхъ настроеній, гордое самовластіе единственныхъ мгновеній ему дороже всего. Онъ любуется тонкостью узоровъ, своеобразіемъ изгибовъ всего особеннаго, экстраординарнаго, исключительнаго; едва уловимая смѣна прихотливой роскоши и изящества красиво переливающихся извилинъ индивидуальныхъ переживаній неудержимо манитъ къ себѣ его воображеніе. Онъ все можетъ простить, все забыть, отъ всего отказаться ради красоты, ради красивой прихоти единственныхъ мгновеній, каждое мгновеніе въ своей особенной неповторяющейся самости -- самодержавно, онъ утопаетъ въ волнахъ этихъ самодовлѣющихъ особенностей, этихъ исключительныхъ, обожествленныхъ въ своей индивидуальной исключительности, мгновеній, все позволяя здѣсь, все разрѣшая, все оправдывая. "Его, -- говоритъ г. Бальмонтъ о Франциско Гойя, просто привлекаетъ къ себѣ все индивидуальное и отчетливое, индивидуальность диссонансовъ -- его стихія, въ которой онъ долженъ жить" (6). Это съ равнымъ правомъ можно отнести и къ самому критику и ко всему настроенію такъ называемаго "декаданса". "Los Caprichos Гоня, -- пишетъ онъ далѣе, -- своего рода художественная теодиція, гармоническое оправданіе существующаго зла безконечнымъ разнообразіемъ его отт ѣ нковъ {Курсивъ мой, какъ и вездѣ далѣе, гдѣ онъ особо не оговоренъ.}, гимнъ красоты чудовищнаго, которая потому и встаетъ, какъ красота, что она неисчерпаема. Гойя лирически {Курсивъ автора.} захватилъ область отрицательнаго, онъ взялъ не внѣшнія его черты, а изобразилъ все то ликованіе, которое составляетъ интимную сущность богоотступнаго кощунства. Онъ взялъ мерзостное уродство міровыхъ диссонансовъ въ состояніи ихъ кипѣнія. Его демоны задыхаются отъ ощущенія радости бытія. Его жадныя колдуньи, окруженныя призраками растоптаннаго дѣтства, исполнены такого наслажденія, что невольно хочется сказать: они должны были явиться, они им ѣ ютъ право быть колдуньями, въ нихъ столько индивидуальной ц ѣ льности, что безъ нихъ картина мірозданія была бы не полна (7--8).
Благословляя все индивидуальное, исключительное, готовый на все, ради прихоти индивидуальнаго отъединенія, г. Бальмонтъ съ помощью своей эстетической теодиціи принимаетъ все, всю дѣйствительность въ ея необъятныхъ широтахъ, въ ея бездонныхъ глубинахъ, въ безконечной отдѣльности ея мгновеній, самодовлѣющихъ въ своей цѣльности, самодержавныхъ, въ своей самости. Его манитъ къ себѣ искусство, "правдиво и стихійно воплощающее божественную цѣльность отдѣльнаго явленія" (107) и, онъ беретъ его вездѣ, гдѣ находитъ, у Блэка и Бодлэра, у Шелли и Оскара Уайльда, у Тютчева и Некрасова.