Въ нѣкоторыхъ моментахъ своихъ увлеченій это новое искусство, которое защищаетъ г. Бальмонтъ, примыкаетъ къ мотивамъ философской поэзіи Ницше, тѣсно сливаясь съ ней, то безсознательно предвосхищая, то сознательно претворяя ее въ себя. Въ статьѣ "Элементарныя слова о символической поэзіи" г. Бальмонтъ называетъ Ницше -- "философомъ декадентства", и это съ нѣкоторыми, впрочемъ очень существенными ограниченіями -- вѣрно. Одной своей поверхностью ученіе-настроеніе Ницше, еще болѣе ницшеанство, особенно русское ницшеанство дѣйствительно сливается съ обожествленіемъ индивидуальности мгновеній и оправданіемъ ихъ въ "художественной теодиціи" новаго искусства. Таково декаденство "Вѣсовъ" и "Сѣверныхъ цвѣтовъ" {Мы здѣсь останавливаемся на нѣкоторыхъ элементахъ декадентскаго движенія, оттѣняя, главнымъ образомъ, только отрицательныя съ нашей точки зрѣнія стороны ихъ. Но движеніе это несомнѣнно, имѣетъ и свои положительныя заслуги. Настоящій органъ русскаго декадентства "Вѣсы" является въ лучшемъ смыслѣ этого слова литературнымъ органомъ, и онъ сослужитъ свою службу русскому читателю, независимо отъ направленій. Особенно нуждается этотъ читатель въ культурномъ посредничествѣ "Вѣсовъ" для ознакомленія съ иностранной художественной литературой, которая въ обычныхъ нашихъ журналахъ приходитъ къ нему слишкомъ поздно, если вообще приходитъ...}. Другія же грани ницшеанства, мистическіе отсвѣты философскихъ переживаній Ницше, влекутъ совсѣмъ въ иныя стороны.
Сліяніе декаданса съ философіей Ницше происходитъ, главнымъ образомъ, на почвѣ эстетическаго культа сверхчеловѣка, культа одинокой индивидуальности и индивидуальныхъ особенностей личности. Высвобождая личность, -- не человѣческую личность вообще, а исключительное индивидуальное я, -- на широкій просторъ ея естественныхъ стихій, на вольную волю ея индивидуальныхъ стремленій, это ученіе Ницше провозглашаетъ такимъ образомъ не автономію личности и личной воли, оно провозглашаетъ автономію всякаго индивидуальнаго настроенія этой личности, всякаго мгновеннаго порыва этой личной воли. Ему цѣнно и дорого личное въ личности, ея исключительное, особенное, индивидуальное; ему цѣнно и дорого все это, какъ сверхличное, сверхчеловѣческое. Человѣкъ, человѣческая личность -- здѣсь уже превзойдены въ высшихъ цѣнностяхъ; это уже обезцѣненныя цѣнности. Самоцѣнно каждое мгновеніе, оно себѣ довлѣетъ, автономна каждая безконечно малая личность; всякое "хочу" -- самовластно въ индивидуальности своей. Личность раскалывается здѣсь въ бурномъ фонтанѣ минутныхъ индивидуальныхъ брызгъ, растворяется въ потокѣ самодовлѣющихъ мгновеній, воля каждаго минутнаго порыва живетъ своей жизнью, каждый мигъ имѣетъ свою индивидуальность, свое я. Личное отдѣляется здѣсь отъ личности, личность превзойдена въ прихоти индивидуальныхъ хотѣній. Здѣсь освобожденная личность отъединяется не только отъ Бога и людей, она отъединяется и отъ самой себя; освобожденная, она хочетъ быть свободной и отъ самой себя. Свобода преодолѣваетъ самое себя. Личность распадается на безчисленное множество личныхъ атомовъ, на безчисленное множество автономныхъ индивидуальныхъ настроеній, "божественная цѣнность отдѣльныхъ явленій" отрицаетъ цѣльность самодовлѣющей личности, въ нихъ она уединяется отъ самой себя, разрывается, въ ней нѣтъ уже единой самости, она распалась, раскололась на безчисленное множество замкнутыхъ въ себѣ колецъ, каждое мгновеніе упивается собой при наглухо закрытыхъ дверяхъ. Личность утопаетъ въ индивидуальной полновластности прихотливыхъ мгновеній.
Это обоженіе индивидуальнаго въ личности обезличиваетъ ее, она становится рабыней прихоти мгновеній...
Но, увлеченный культомъ индивидуальности мгновеннаго, г. Бальмонтъ чувствуетъ опасность, угрожающую на пути этого отъединенія самодовлѣющихъ отдѣльностей, опасность распада личности. Отдаваясь мгновенному, онъ простираетъ руки къ вѣчному; обожествляя отд ѣ льное, онъ цѣпляется за все.
"Одно изъ двухъ: или наша жизнь имѣетъ реальную цѣнность, философскую и конкретную дѣйствительность даннаго мгновенія, или она не имѣетъ ея, и существуетъ лишь какъ символъ, какъ черта въ узорѣ, котораго мы не видимъ, какъ красочное пятно въ картинѣ, которая скрыта отъ нашихъ глазъ. Да или нѣтъ? Дѣйствительность или призракъ? Зачѣмъ цѣлыя столѣтія, цѣлыя тысячелѣтія мы играемъ въ прятки съ этимъ вопросомъ? Да, дѣйствительность воистину дѣйствительна. Одна усталость и трусость отрицаетъ это. Каждый мигъ принадлежитъ мнѣ. Онъ мой. Если нѣтъ ничего выше моего сознанія, онъ мой потому, что нѣтъ ничего выше моего сознанія, онъ мой во имя этой высоты, потому что эта высота, въ силу глубины и красоты своей, не могла бы допустить, чтобы я былъ лишь орудіемъ чужого замысла. Кто отрицаетъ страсти, тотъ врагъ цвѣтовъ, а красивѣе красныхъ маковъ и бѣлыхъ ландышей нѣтъ ничего на свѣтѣ. Кто говоритъ, что страсти отъ тьмы, тотъ забываетъ, что силою Высшей Воли качается незримый міровой маятникъ, ведущій мгновенія по многоцвѣтному циферблату разсвѣтовъ и ночей. Кто возстаетъ на полновластность нашихъ хотѣній, тотъ возстаетъ на жизнь. А что же можетъ быть слаще жизни при всѣхъ ея мученіяхъ, при всей жгучести боли, связанной съ каждымъ наслажденіемъ. Мы отпали отъ Первоисточника, -- соединимся съ нимъ, но не теряя себя. Богъ любитъ день и ночь, иначе бы не было смѣны дня и ночи. Будемъ какъ Богъ, полюбимъ свѣтъ и тьму. Богъ вѣчно манитъ насъ къ себѣ, и вѣчно отъ насъ уходитъ. Будемъ вѣчно идти, созерцая безконечность путей и красоту ихъ разнообразія.
Будемъ какъ солнце, которое со всѣми нашими звѣздами уносится къ далекому созвѣздію Геркулеса, но живетъ для себя, какъ солнце, вокругъ котораго толпятся принадлежащіе ему міры" и т. д.
Автору хочется признать полновластность мгновенныхъ хотѣній и въ то же время подчинить ихъ какому-то высшему цѣлому. Но съ точки зрѣнія даже имъ самимъ поставленной альтернативы, -- по нашему мнѣнію, грубой и искусственной, -- непремѣнно придется чѣмъ-нибудь поступиться. Въ художественномъ творчествѣ г. Бальмонта и въ его статьяхъ призракомъ кажется цѣлое -- точнѣе цѣльность личности; божественная цѣнность ея обезцѣнивается обожествленіемъ индивидуальности отдѣльныхъ моментовъ ея. Обрѣтая бога въ каждомъ мгновеніи, г. Бальмонтъ пробуетъ молиться одновременно и другому богу, богу всего. Рядомъ съ поэтическимъ индивидуализмомъ онъ выдвигаетъ и вскрываетъ въ творчествѣ разбираемыхъ имъ любимыхъ художниковъ еще и поэтическій пантеизмъ. "Когда поэтъ прошелъ разные фазисы своего внутренняго развитія, и проникся яснымъ сознаніемъ единства природы, -- пишетъ г. Бальмонтъ о Тютчевѣ, -- его охватываетъ художественный экстазъ. Гармонически соединяя свое "я", съ безграничной Всемірностью, онъ проникается или безконечно печальнымъ желаніемъ слиться со вселенной, потеряться въ ней, какъ ручей теряется въ океанѣ, или, наоборотъ, жгучимъ желаніемъ вспыхнуть во всемъ блескѣ своего единичнаго существованія, ярко возникнуть въ узкихъ рамкахъ своего "я", прежде чѣмъ навѣки исчезнуть въ безконечномъ мірѣ Міровой Красоты. Первое чувство есть художественный пантеизмъ, символизированный въ своей центростремительной силѣ, второе -- художественный пантеизмъ въ своей силѣ центробѣжной. Оба они сливаются воедино, представляя солнечную и тѣневую сторону одного и того же явленія" (89).
Г. Бальмонтъ видитъ правду въ обѣихъ сторонахъ этого явленія, въ ихъ единствѣ. Его пантеизмъ центробѣжной силы только обратная сторона пантеизма центростремительной силы, того поэтическаго индивидуализма, который наиболѣе близокъ ему. Безграничная "всемірность" -- это только механическое цѣлое, простая сумма тѣхъ безконечныхъ слагаемыхъ, которыми являются обоженныя мгновенія индивидуальности. Божественность цѣлаго только сумма обожествленныхъ частей; внѣ ихъ -- цѣлое мертво, оно безцѣнно, оно -- просто призракъ. Пантеизмъ г. Бальмонта -- безкровенъ, безплотенъ, онъ неуглубленный, вживь ощутимый синтезъ безконечности индивидуальныхъ переживаній, а простая отвлеченная общая скобка; напротивъ, индивидуализмъ его живетъ и дышитъ, онъ -- въ плоти и крови.
Эта художественно-философская концепція двусторонняго пантеизма кощунственно посягаетъ на автономную цѣнность человѣческой личности въ обоихъ своихъ направленіяхъ. Въ центростремительномъ движеніи своего индивидуализма она размалываетъ ее на безконечное множество самоцѣнныхъ личныхъ атомовъ, въ центробѣжномъ движеніи универсализма она растворяетъ эту личность въ обожествленіи всей жизни въ его цѣломъ. Въ обоихъ случаяхъ надъ человѣческой личностью ставится нѣчто сверхличное, какъ высшая сверхчеловѣческая цѣнность, человѣческая личность превзойдена, сброшена съ тарпейской скалы индивидуальности во всепоглощающія волны моря всеобщности.
Эстетическая теодиція, которая въ тѣхъ или иныхъ, своеобразно варьированныхъ выраженіяхъ проповѣдуется почти повсюду въ художественномъ модернизмѣ, -- роднитъ его, если не съ атеизмомъ, то съ язычествомъ. И "поэтическій пантеизмъ", апологетомъ котораго является на своихъ горныхъ вершинахъ г. Бальмонтъ, какъ и всякій пантеизмъ, сознательно или, вѣрнѣе, безсознательно стоитъ на наклонной плоскости, ведущей къ атеизму. Не возставая открыто противъ религіи, -- онъ въ существѣ своемъ склоненъ къ иррелигіозности. Аморализмъ, явно выраженный, какъ сильный ферментъ входитъ въ его увлеченія "поэтическимъ пантеизмомъ". Отдавшись во власть индивидуальныхъ мгновеній и признавъ ихъ полновластность, онъ естественно долженъ для этого попытаться высвободиться изъ противорѣчія добра и зла (стать надъ ними)... "Мужественная натура и всевидѣніе пантеизма не позволяло Блэку, -- пишетъ г. Бальмонтъ, -- остановиться на нѣжности, какъ на исчерпывающемъ словѣ. Свободолюбивый, какъ красивый звѣрь, полный могучихъ порывовъ, онъ былъ настолько проникнутъ стихійною цѣлостностью, что его, прислушивающагося къ разнороднымъ голосамъ, одинаково плѣняли оба элемента, искуственно разр ѣ шенные людьми подъ названіемъ добра и зла" (47). Оцѣнивать -- это не дѣло поэтическаго пантеизма, онъ хочетъ все понять и все принять. "Если высшая конечная цѣль этого человѣка, идущаго путями зла, -- пишетъ г. Бальмонтъ о Бодлерѣ, -- совпадаетъ съ цѣлями достиженія полнѣйшей все охватывающей гармоніи, я полюблю его за то, что въ дѣлѣ и хохотѣ противорѣчій онъ хранитъ въ себѣ молитвенное отношеніе къ добру {Курсивъ автора.}. Если же онъ живетъ въ мірѣ зла лишь затѣмъ, чтобы жить въ мірѣ зла, я полюблю его за цѣльность. Быть можетъ, если наши дороги скрестятся враждебно -- если мнѣ придется столкнуться съ нимъ лицомъ къ лицу и глядѣть глазами въ глаза, я, какъ человѣкъ, на мигъ возненавижу его, но я и полюблю его также, какъ художникъ и какъ понимающій. И если онъ слабѣе меня, я сброшу его съ своей дороги -- и если онъ сильнѣе, онъ сброситъ меня съ своей, но неужели же изъ-за этого я ослѣпну? Я не могу не видѣть красоты и силы, хотя бъ она меня и ранила"... (53). Здѣсь фактически зло отрицается, но въ мірѣ цѣнностей его нечѣмъ преодолѣть, ему нечего противопоставить, кромѣ факта голой силы, возможности "сбросить". Вопросъ религіозной санкціи замѣненъ эстетической санкціей, здѣсь обоготворяется единое и все, даже, точнѣе, не обоготворяется, -- а уже само по себѣ божественно -- не нуждается ни въ какой высшей санкціи. Но эта эстетическая санкція, боготворящая каждое мгновеніе въ его индивидуальной прелести, не всегда различима у г. Бальмонта. "Есть только одинъ вопросъ, имѣющій безусловное значеніе для человѣка, -- говоритъ онъ въ статьѣ "Чувство личности въ поэзіи" {"Сѣверные цвѣты" -- третій альманахъ книгоиздательства "Скорпіонъ", стр. 39.}:-- долженъ ли онъ видѣть въ себѣ средство или цѣль, долженъ ли онъ вид ѣ ть въ себ ѣ орудіе чьей-то воли, или, отрѣшившись отъ подчиненности, желать свободы во что бы то ни стало, считать каждый мигъ своимъ и единственнымъ, быть какъ цвѣтокъ, который расцвѣтетъ, отцвѣтетъ и не возобновится. Быть рабомъ или быть властителемъ. Быть невольникомъ или повелителемъ той зеленой звѣзды, на которой мы живемъ и которая зовется землей"... Опять, какъ и въ случаѣ выбора между "дѣйствительностью и призракомъ", альтернатива поставлена сбивчиво и грубо. Кажется, что здѣсь рѣчь идетъ о высвобожденіи личности, но въ дѣйствительности, на этомъ дѣло не останавливается: высвобождается личное изъ личности, личность же закрѣпощается прихоти индивидуальныхъ хотѣній. "Чувство личности" гипертрофируется.