Но въ другомъ мѣстѣ самъ же г. Бальмонтъ отвертывается со словомъ осужденія отъ ужасовъ крайняго проявленія обожествившей себя индивидуальности, которой съ точки зр ѣ нія божественности каждаго мгновеннаго "хочу" должно быть все разр ѣ шено... Разбираясь въ психологіи героевъ романа "Наслажденіе" Габріеля Д'Аннунціо и "Homo sapiens" Пшибышевскаго, г. Бальмонтъ глубоко понимаетъ происходящій здѣсь процессъ распада личности подъ давленіемъ индивидуальной отъединенности. "Постоянная забота о красивомъ чувствованіи, -- пишетъ г. Бальмонтъ о героѣ Д'Аннунціо -- Андреа Сперелли, -- дѣлаетъ изъ него манернаго эстета, играющаго роль даже тогда, когда онъ дѣйствительно любитъ. Нѣжная тонкая душа, полная жажды идеальнаго, способная видѣть въ природѣ и въ области человѣческихъ созданій тѣ оттѣнки и тѣ сочетанія, которыя ускользаютъ отъ тысячи людей, постепенно запутывается въ своихъ собственныхъ с ѣ тяхъ, и, желая спиритуализировать тѣлесную радость соединенія съ любимой, на самой дѣлѣ, благодаря природной склонности къ софизму и къ себялюбію, онъ превращаетъ любовь въ нарядную феерію, и за этой фееріей должна слѣдовать новая и новая смѣна зрѣлищъ и лицедѣйствъ. Когда Елена, бывшая его возлюбленная и не ставшая его женой, покидаетъ его, онъ мѣняетъ свои увлеченія съ той же легкостью, какъ хамелеонъ свою окраску. Мѣняетъ, примѣшивая къ каждому увлеченію ложь. Его подвижная измѣнчивая душа принимаетъ всѣ формы. Привычка обманывать даетъ ему иллюзорную власть надъ собой и людьми. Иллюзорную, потому что параллельно идетъ ослабленіе воли и погашеніе сов ѣ сти, которая у такихъ людей, какъ Андреа, никогда не играетъ роли предостерегающаго друга, но всегда встаетъ въ послѣднюю минуту, какъ мститель, чтобы добить убитаго, умертвить заживо умершаго. Благодаря безпрерывному отсутствію самооц ѣ нки, благодаря замѣнѣ дѣйствія созерцаніемъ и естественной жалости гордымъ цинизмомъ, Сперелли мало по-малу дѣлается непроницаемой тайной для самого себя. Онъ вн ѣ своей тайны. Онъ не знаетъ самъ, что онъ сд ѣ лаетъ черезъ минуту. Въ немъ живетъ только одинъ безпощадный инстинктъ: прикоснуться на мгновеніе и тотчасъ оторваться отъ того, къ чему прикоснулся" (192). Но -- вѣдь сюда именно и ведетъ послѣдовательное проведеніе линіи декаданса, въ художественныхъ узорахъ этого психологическаго рисунка прячутся конечные выводы обожествленнаго отъединенія индивидуальныхъ мгновеній. "Личность распалась, она разрушена", говоритъ г. Бальмонтъ о героѣ Габріеля Д'Аннунціо. Это въ полной мѣрѣ приложимо и къ философіи декаданса. Съ огромной силой эта трагедія заблудившагося въ самомъ себѣ, до высшей мѣры гипертрофированнаго индивидуализма проведена Пшибышевскимъ въ "Homo sapiens".
Г. Бальмонтъ, всматриваясь въ трагическія черты героя романа, Фалька, -- ужасается его видомъ въ завершающей сценѣ; онъ -- "ужасенъ, какъ распадъ на части еще живого, но уже гніющаго". Но г. Бальмонту, если онъ не захочетъ сойти съ занятой имъ позиціи, нечѣмъ заслониться отъ грозныхъ призраковъ этого дѣйствительно страшнаго распада личности, этого загноенія ея, какъ возможнаго слѣдствія ея отъединенія. Андреа и Фалькъ -- это только крайнія звенья той цѣли, за которую держится и самъ г. Бальмонтъ, какъ поэтъ и какъ философъ; здѣсь -- послѣднее слово, жуткое слово того индивидуальнаго безудержа, которому, -- какъ говорятъ религіозные мученики Достоевскаго, -- "все позволено"; здѣсь конечный выводъ, къ которому приводитъ полновластность всякаго "хочу". Дерзновенный индивидуализмъ человѣко-божества здѣсь самъ убиваетъ себя, отравляясь собственнымъ ядовитымъ сокомъ.
Моментъ индивидуальнаго дерзновенія, дерзновеннаго посяганія на все съ страшной силой взрытъ въ творчествѣ Достоевскаго, здѣсь именно у него открываются точки отрицательнаго касанія съ Ницше. Проникновенная психологія на все осмѣливавшагося индивидуальнаго безудержа дана Достоевскимъ во всей сложности и своеобразіи тончайшихъ оттѣнковъ: въ нагло всему ухмыляющемся вызовѣ "подпольнаго человѣка" (Записки изъ подполья), въ преступленіи законовъ Бога и человѣка Раскольникова, въ образѣ злобствующаго въ своей оголенной индивидуалистической наглости Ипполита, въ бунтѣ Ивана Карамазова, отчасти въ раздвоеніи Версилова, въ человѣкобожествѣ Кириллова, въ демонической стихійности Ставрогина, въ дерзновенной жути, заигрываніи со святынями деревенскихъ "Власовъ" и т. д... Отсюда, отъ Достоевскаго, идутъ нѣкоторыя связующія нити къ философіи и творчеству представителей "новаго искусства", нашихъ и европейскихъ модернистовъ. Ихъ все себѣ разрѣшившая философія мгновеній играетъ, хотя и потише, -- на клавишахъ того же дерзновеннаго индивидуализма, неисчерпаемая сложность узоровъ котораго властно манитъ къ себѣ воображеніе художниковъ психологическаго углубленія... Но въ творчествѣ Достоевскаго моментъ подпольнаго дерзновенія и индивидуалистическаго обоготворенія только вскрывается; вмѣсто того подчиненія ему, которое характерно для декадентскаго движенія, у Достоевскаго дается преодол ѣ ніе этого момента, вмѣсто обоженія прихоти воли въ безудержѣ мгновенныхъ индивидуальныхъ хотѣній -- обнажается, напротивъ, безбожіе этого самодержавнаго, все преступающаго "хочу". Отсюда у Достоевскаго религіозно-христіанская критика гипертрофіи, убивающей себя индивидуальности, которой все позволено. Модернистами же, -- въ ихъ поэтическомъ пантеизмѣ, въ этомъ обоженіи природы, и въ ихъ сильно обостренномъ проникновеніи въ дисгармонію и диссонансы природы, въ мучительно жгучемъ сознаніи глубинъ темныхъ безднъ и болящихъ язвъ, -- некуда дѣваться, нечѣмъ заслониться отъ крайнихъ выводовъ своихъ увлеченій. Внѣдряясь въ глубь индивидуальныхъ уединеній и, гордо обоготворяя ихъ, они ничѣмъ незаслоненные, стоятъ передъ разверзающейся бездной...
II.
Характерное для г. Бальмонта -- характерно въ той или другой мѣрѣ для всего "декадентскаго движенія" въ его исходной стадіи -- увлеченнаго культа самодержавія мгновеній.
На ряду съ индивидуалистическою моралью "поэтическаго пантеизма" дѣлаются опыты построенія индивидуалистической теоріи искусства, и даже, пожалуй, теоріи познанія. Въ первомъ альманахѣ "Сѣверныхъ цвѣтовъ" г. Брюсовъ въ статьѣ "Истины" проводитъ точку зрѣнія на сущность искусства, которая въ философскихъ основахъ своихъ напоминаетъ нѣсколько гносеологію софистовъ. Путь одинокаго начертанъ здѣсь еще смѣлѣе, чѣмъ у г. Бальмонта, рѣшительнѣе провозглашается правда отъединенія. "Я пришелъ ко взгляду, -- говоритъ г. Брюсовъ, -- что цѣль творчества не обобщеніе, а только самоудовлетвореніе и самопостиженіе". И далѣе отсюда: нѣтъ низменныхъ чувствованій, и нѣтъ ложныхъ. Что во мнѣ есть, то истинно. Не челов 23; къ м ѣ ра вещей, а мгновеніе. Истинно то, что признаю я, признаю теперь, сегодня, въ это мгновеніе". Далѣе по пути индуализаціи правды некуда идти, здѣсь умерщвляющій самое существо истины солипсизмъ.
Этотъ солипсизмъ, претворенный въ плоть и кровь художественнаго творчества, одѣтый въ живыя ткани часто изящнаго психологическаго рисунка, на нашъ взглядъ, основная черта "новаго искусства", не мудрено, что онъ пробивается и въ философскомъ самоопредѣленіи его адептовъ.
Исторически явившись, какъ протестъ противъ позитивизма и раціонализма въ философіи, противъ реализма въ искусствѣ, декадентство въ своихъ крайнихъ истонченіяхъ посягаетъ на самую возможность истины. Развиваясь изъ отрицанія самодержавія позитивно-раціоналистической правды, декадентство часто упраздняетъ въ сущности всякую правду. Правда -- прихоть мгновенной воли индивидуальнаго "я", все правда или н ѣ тъ правды -- это двѣ стороны одной медали. Если н ѣ тъ правды, то "все позволено", и если -- все правда, то и тогда "все позволено", въ обоихъ случаяхъ безграничный просторъ индивидуальному уединенію. Отдаваясь въ безконтрольную власть мгновеній, "новое искусство" убиваетъ и губитъ универсальность истины, вселенскій характеръ правды.
Развиваясь изъ отрицанія самодержавія реализма въ искусствѣ, декадентство часто подрываетъ основы всякаго искусства. Возставая противъ типичности, оно растворяется въ единичномъ. "Развѣ новое искусство, все смѣлѣе и смѣлѣе уходя въ міръ личныхъ, индивидуальныхъ чувствованій, ощущеній мгновенія и именно этого мгновен і я, не порываетъ навсегда и р ѣ шительно съ признакомъ типичности?" -- спрашиваетъ г. Брюсовъ въ статьѣ "Ключи тайнъ" {"Вѣсы", No 1, стр. 12.} и отвѣчаетъ утвердительно. Въ эстетическомъ культѣ исключительныхъ, единственныхъ, индивидуальныхъ переживаній оно заходитъ норою такъ далеко по пути уединеннаго "самоудовлетворенія и самопостиженія", что часто оказывается, и со стороны формы и со стороны содержанія, въ совершенно замкнутомъ кругѣ своихъ собственныхъ словъ, выраженій и настроеній. Возможны такія произведенія искусства этой школы, -- если здѣсь въ строгомъ смыслѣ можно еще говорить о школѣ, -- которыя абсолютно никому недоступны, кромѣ творца; и даже болѣе, творцу доступны только въ самый мигъ творческаго вдохновенія, въ минуту творен і я, далѣе индивидуальность минуты, мгновенное "я" настроенія ("теперь", "сейчасъ") утеряно и творецъ уже чужой для своего созданія, оно непонятно ему, оно внѣ его; у него, у настоящаго "я", нѣтъ общенія съ тѣмъ "я", которое творило, онъ -- толпа для собственнаго прошлаго творенія. Такъ, конечно, можно разсуждать только схематически, эта гипотетическая возможность, въ которую мысленно уперлось бы декадентское искусство, если бы могло быть во всей послѣдовательности своихъ тенденцій проведено фактически и исторически. Но эта возможность живетъ въ организмѣ "новаго искусства", хотя во всей полнотѣ своей никогда фактически и не реализируется. Оно всегда носитъ въ себѣ ядовитое противорѣчіе, которое развивается и обостряется вмѣстѣ съ процессомъ его розвитія и часто особенно сильно чувствуется въ наиболѣе талантливыхъ его произведеніяхъ. Это противорѣчіе между безконечно увеличивающейся, безконечно большой величиной индивидуализма въ "новомъ искусствѣ" и безконечно малой величиной его универсализма, вселенскости, и та, и другая перемѣнная -- неограниченно стремятся къ своему предѣлу, первая къ безконечности, вторая къ нулю, но никогда не достигаетъ его фактически, и вотъ искусство живетъ и дышитъ, расцвѣтая своими тонко-ароматными изящными цвѣтами; оно живетъ и дышитъ именно той безконечно малой, которая кажется такой ничтожной и ненужной, ею пренебрегаютъ творцы и адепты "новаго искусства", часто наивно стараясь освободиться отъ нея совсѣмъ, но стоитъ уничтожить ее, подставить вмѣсто перемѣнныхъ ихъ предѣльныя величины и искусство умретъ. такъ какъ безъ этой безконечно малой частицы всеобщности нѣтъ искусства. "Стать собственностью каждаго, но не собственностью вс ѣ хъ, вотъ задачи для современнаго искусства", -- говоритъ г. Волошинъ въ статьѣ "Скелетъ живописи" {"Вѣсы". No 1.}. Это предѣлъ индивидуальности, искусства, къ которому оно, утончаясь, стремится, но, достигнувъ его -- умираетъ, становясь ничьей собственностью; каждый отъ каждаго отдѣляется непроходимой бездной и въ уединенности своей тонетъ и замираетъ, оторвавшись отъ источниковъ своего питанія -- вселенскаго пониманія... Искусство можетъ и должно безпрерывно углубляться, утончаться, индивидуализироваться -- это его безконечно большая, но оно не можетъ и не должно отрываться, наглухо отъединяться -- безконечно большая не равна безконечности. Новое искусство неограниченно стремится къ абсолютному отъединенію, безконечно приближаясь къ нему... "Слова суть тѣни переживаній, -- говоритъ г. Андрей Бѣлый въ статьѣ "Маска".-- Углубляя переживаніе, затрудняемъ его передачу. Въ душ ѣ остается избытокъ никому непередаваемыхъ восторговъ и страданій.
Какъ сердцу высказать себя?