Другому какъ понять тебя?

Пойметъ ли онъ, чѣмъ ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи:

Питайся ими и молчи.

Искусство перестаетъ удовлетворять" {"Вѣсы". No 6, стр. 10.}... И перестаетъ удовлетворять не потому, что замыкается въ мірѣ бездѣйственныхъ созерцаній, а потому, что отъединяется въ невысказанномъ и невыразимомъ мірѣ восторговъ и страданій... "Мысль изреченная есть ложь", это знаменитое Тютчевское поэтическое прозрѣніе есть тотъ предѣлъ, къ которому, развиваясь, неограниченно стремится "новое искусство" въ своихъ утонченіяхъ.

Декадентство въ самомъ себѣ носитъ сѣмена собственной смерти. Огромная сила, которую оно носитъ въ себѣ, есть въ то же время и источникъ страшной опасности, которая ей постоянно угрожаетъ. Это чувствуетъ и само декадентство. "Декадентъ! въ истинномъ смыслѣ этого слова, -- пишетъ г. Бальмонтъ въ статьѣ "Элементарныя слова о символической поэзіи", -- есть утонченный художникъ, гибнущ і й въ силу своей утонченности. Какъ показываетъ самое слово, декаденты являются представителями эпохи упадка. Это люди, которые мыслятъ и чувствуютъ на рубежѣ двухъ періодовъ, одного законченнаго, другого еще не народившагося. Они видятъ, что вечерняя заря догорѣла, но разсвѣтъ еще спитъ гдѣ-то за гранью горизонта: оттого пѣсни декадентовъ -- пѣсни сумерекъ и ночи. Они развѣнчиваютъ все старое, потому что оно потеряло душу и сдѣлалось безжизненной схемой. Но предчувствуя новое, они сами выросшіе на старомъ, не въ силахъ увидать это новое воочію, -- потому въ ихъ настроеніи, рядомъ съ самыми восторженными вспышками, такъ много самой больной тоски. Типъ такихъ людей -- герой Ибсеновской драмы, строитель Сольнесъ: онъ падаетъ съ той башни, которую выстроилъ самъ. Философъ декадентства -- Фридрихъ Ницше, погибшій Икаръ, сумѣвшій сдѣлать себѣ крылья, но не сумѣвшій дать своимъ крыльямъ силу вынести жгучесть палящаго и всевидящаго солнца" (78).

Опасность гибели отъ утонченія болѣе всего угрожаетъ именно художественному символизму новаго искусства въ его крайнихъ выраженіяхъ, тамъ, гдѣ символъ, индивидуализируясь, замыкается въ совершенно замкнутое, непроницаемое кольцо. "Говорятъ, что символисты непонятны, -- пишетъ г. Бальмонтъ въ той же статьѣ, какъ бы отводя наше возраженіе.-- Въ каждомъ направленіи есть степени, любую черту можно довести до абсурда, въ каждомъ кипѣніи есть накипь. Но нельзя опредѣлить глубину рѣки, смотря на ея пѣну. Если мы будемъ судить о символизмѣ по бездарностямъ, созидающимъ безсильныя пародіи, мы рѣшимъ, что эта манера творчества -- извращеніе здраваго смысла. Если мы будемъ брать истинные таланты, мы увидимъ, что символизмъ -- могучая сила, стремящаяся угадать новыя сочетанія мыслей, красокъ и звуковъ, и нер ѣ дко угадывающая ихъ съ неотразимой уб ѣ дительностью" (95). Это очень важное замѣчаніе. Символизмъ, конечно, могучая сила. но часто угрожающая ему опасность вскрывается вовсе не въ "бездарныхъ пародіяхъ", а въ твореніяхъ истинныхъ талантовъ, противорѣчіе, живущее въ глубинахъ этого направленія, часто вскрывается именно въ наиболѣе геніальныхъ творческихъ утонченіяхъ его... Отсюда же развивается та изнурительная, насильственно-напряженная взвинченность модернизма, которая порою утомляетъ и возмущаетъ даже самыхъ горячихъ адептовъ его. Весьма характерно въ этомъ смыслѣ сопоставленіе Метерлинка съ Чеховымъ въ статьѣ г. Бѣлаго о Чеховѣ въ "Вѣсахъ" (No 8). "Еще недавно, -- пишетъ онъ, углубленнымъ наблюдателямъ открылись бездны неуснимыхъ переживаній. Но когда окружающая жизнь не откликнулась на слова глубины, наблюдатели отвернулись отъ окружающаго, близкаго; они облекли новыя переживанія въ образы дальняго, причудливаго. То здѣсь, то тамъ разрывались ракеты странныхъ грезъ; разрывали тишину обыденнаго тревожныя фанфары. Такъ появлялись драмы Метерлинка, еще недавно казавшіяся неожиданными. Казалось, были вскрыты огромные пласты никѣмъ незатронутыхъ прозрѣній, къ которымъ не просочиться реальной жизни. И однако теперь мы видимъ, что это -- заблужденіе. Мы видѣли порывъ, быстроту, натискъ и показалось, что искусство переплеснулось за жизнь, и остановилось. Такъ стоитъ экспрессъ, по неизвѣстной причинѣ задержанный на станціи, словно торжествующій надъ жизнью, -- медленно ползущимъ, товарнымъ поѣздомъ. Но первоначальное разстояніе, увеличившееся между поѣздами, опять уменьшается. Минута, и медленно ползущіе товарные вагоны опередили экспрессъ; пассажиры экспресса, еще недавно смѣявшіеся надъ медлительной размѣренностью жизни, сами остались за барьеромъ, а жизнь посочилась туда, гдѣ, казалось, ни могло быть никакой жизни. Чеховъ не покидалъ обыденнаго. Пристальный взоръ его ни на минуту не отрывался отъ мелочей. Онъ любилъ эти мелочи, и сумѣлъ подсмотрѣть здѣсь больше, нежели Метерлинкъ. Эта ракета, вставшая надъ жизнью, и опять упавшее въ нее. Если творчество Чехова порой и могло намъ казаться товарнымъ поѣздомъ, и мы спѣшили за экспрессомъ, въ настоящую минуту сл ѣ дуетъ признаться въ томъ, что многіе изъ насъ остались далеко позади со своими "экспрессами", а товарный поѣздъ, перегнавъ, врѣзался жизнью въ неизмѣримыя дали душевныхъ пространствъ. Такъ успѣлъ намъ прискучить досадный манерный модернизмъ, въ которомъ такъ быстро и ловко свили себѣ гнѣздо и пошлая поза, и наивностарческое открываніе Америкъ тамъ, гдѣ уже нѣтъ никакой Америки! Дѣйствительно паѳосъ передъ развернутой бездной вѣчности успѣлъ породить цѣлыя фаланги "ходульныхъ дѣлъ мастеровъ"! Съ какой жадностью обращаешься порой къ освѣжающимъ, цѣломудреннымъ истокамъ обыденности: тамъ еще чисты струи вѣчной жизни! Какъ научаешься цѣнить въ талантѣ Чехова эту любовь къ мелочамъ, въ которыхъ, казалось, нечему сквозить, въ которыхъ, однако, сквозитъ столько". Вотъ хорошее слово искренности, дающее почувствовать одну изъ внутреннихъ язвъ модернизма. Это, впрочемъ, относится болѣе къ формальной сторонѣ новаго искусства... Отъединеніе его по существу гораздо сложнѣе.

Отъединенное "я", не "я -- личность", а "я -- мгновенье", "я -- минутное хочу" -- порываетъ, или, будучи послѣдовательно, должно порвать, не только съ людьми, но и съ Богомъ. Мораль и религія, императивы нравственнаго долга и совѣсти оно сбрасываетъ съ себя, какъ ненужныя цѣпи, какъ отжившія сухія вѣтви, преграждающія ей пути къ необъятному простору капризной смѣны индивидуальныхъ настроеній. Оно, свободное, на вольной волѣ своихъ самовластныхъ хотѣній, не хочетъ никакихъ связей.

Въ той или иной степени, въ тѣхъ или иныхъ варіантахъ, настроеніе это проникаетъ собой почти все декадентство. Это хорошо понялъ одинъ изъ одиноко стоящихъ критиковъ, на долю котораго, какъ и на долю русскаго декадентскаго движенія, выпало сверхъ всякой мѣры огульнаго осужденія и грубаго осмѣянія. Я говорю о Волынскомъ.