"Декаденство, -- пишетъ г. Волынскій въ статьѣ "Современная русская беллетристика", -- есть упадокъ или, вѣрнѣе сказать, сознательное отпаденіе отъ чего-то такого, что прежде считалось незыблемымъ. Спрашивается, отъ чего именно? Это есть отпаденіе отъ прежнихъ святынь, отъ прежняго Бога, отъ нравственности -- отпаденіе въ то, что противоположно Богу, въ эстетику, въ злую, демонически-обаятельную красоту. Если человѣкъ начинаетъ отпадать отъ своего внутренняго божескаго начала, ему остается идти, все дальше и дальше, по пути своего личнаго начала. На этомъ пути, у котораго тоже нѣтъ конца, онъ все больше прослѣживаетъ свою личность, какъ во всѣхъ ея еще не развернувшихся побѣгахъ, такъ и во всѣхъ ея корняхъ, нѣкогда живыхъ, но уже мертвѣющихъ -- въ тѣхъ крайнихъ личныхъ инстинктахъ, которые были созданы въ духовномъ и соціальномъ процессѣ исторіи. Итакъ, главная черта декадентства -- это стремленіе къ чистой эстетик ѣ отпавшей или в ѣ рн ѣ е сказать, оторванной отъ всякаго иного высшаго контроля" {А. А. Волынскій. "Книга великаго гнѣва", стр. 184.}. Отпавши отъ Бога и нравственности въ автономную эстетику уединенныхъ, обожествляющихъ себя индивидуальныхъ мгновеній, декадентство, отступая отъ Бога, порывая съ людьми, преступая нравственный законъ, индивидуальное "я" мгновенія, въ дерзновенной прелести своего отъединенія хочетъ обожествить себя. "И заповѣдалъ Господь Богъ человѣку, говоря: отъ всякаго дерева въ саду ты будешь ѣсть, а отъ дерева познанія добра и зла, не ѣшь отъ него; ибо въ день, когда ты вкусишь отъ него, смертью умрешь". Но не преодолѣлъ человѣкъ власти соблазна, загадочно скрытая глубина запретной тайны увлекла его и овладѣла имъ. "Въ день, въ который вы вкусите ихъ, откроются глаза ваши, и вы будете, какъ боги, знающіе добро и зло". "Пріятно и вожделѣнно для глазъ" показалось это, "потому что даетъ знаніе", человѣкъ отдался власти соблазна, и повторилась исторія отпаденія отъ Бога. Какъ ангелъ, возжелавшій стать Богомъ, отпалъ отъ Него и тѣмъ далъ начало демонизму обожествившей себя красоты и силы гордаго индивидуализма, такъ и человѣкъ, возжелавшій стать богомъ, положилъ начало грѣху расхожденія съ Богомъ. Сюда восходитъ исторія всякаго отъединенія, ему приобщилось и "новое искусство" въ своихъ религіозно-философскихъ предпосылкахъ.
"Только цѣльность хороша, -- пишетъ г. Бальмонтъ въ цитируемой уже здѣсь статьѣ "Чувство личности въ поэзіи", -- только душа, которая такъ ярко чувствуетъ, что можетъ воскликнуть: для меня нѣтъ ни вчера, ни завтра. Въ лучшемъ произведеніи замѣчательнѣйшаго изъ польскихъ писателей Зигмунта Красинскаго.-- Небожественная комедія -- есть слова, которыя должны были бы стать міровымъ лозунгомъ: "человѣкомъ быть не стоитъ -- ангеломъ не стоитъ. Первый изъ архангеловъ черезъ нѣсколько столѣтій, какъ мы черезъ нѣсколько лѣтъ нашей жизни, почувствовалъ скуку въ своемъ сердцѣ и возжаждалъ могущественнѣйшихъ силъ. Нужно быть Богомъ или ничѣмъ". Все половинное ненавистно. Все, что нецѣльно, тѣмъ самымъ присуждено къ ничтожной жизни и жалкой смерти. Тогда какъ цѣльность стремленія, даже въ томъ случаѣ, если оно встрѣтилось съ препятствіями непреодолимыми, неизбѣжно приводитъ къ возникновенію красоты, къ созиданію новаго міра въ мірѣ. Первый и самый красивый изъ ангеловъ, чьимъ именемъ названа утренняя звѣзда, не сталъ Богомъ. Онъ желалъ невозможнаго. Онъ не зналъ, что желалъ невозможнаго, но, пожелавъ его, онъ этимъ самымъ создалъ красоту трагическаго, безумную музыку міровыхъ диссонансовъ, безсмертное зрѣлище дикихъ сонмовъ, которые кружатся, носимые вихрями, какъ осенніе листы, онъ создалъ обрывы, провалы и пропасти, гдѣ журчатъ ручьи и живетъ эхо, создалъ змѣиные отливы, волшебныя горы чудовищнаго, очарованіе женщинъ. Люциферъ вызвалъ къ жизни міръ такой глубокій и причудливый, что верховные духи, забывъ красоту вершины, наклоняются и смотрятъ въ это бездонное міровое зеркало. И верховные духи съ изумленіемъ видятъ, что все, что есть вверху, есть и внизу, что въ опрокинутой безднѣ есть небо и звѣзды, и что-то еще, красота боли, которая свѣтитъ особымъ свѣтомъ, и не боится ничего во имя своего "я такъ хочу" (41). Здѣсь красиво выражена и рѣзко оттѣнена сущность декадентскаго отъединенія.
Въ глубинахъ своего языческаго культа человѣкобога, точнѣе сверхчеловѣка, еще точнѣе -- бога индивидуальнаго мгновенія, -- декадентское движеніе есть движеніе, по существу, антихристіанское, и даже тамъ, гдѣ оно въ высшихъ своихъ проявленіяхъ поднимается надъ міромъ эстетическаго самолюбованія своей отъединенной сущностью въ сферу "сокровеннаго ощущенія живой связи нашей съ міромъ инымъ", въ сферу мистическихъ чувствованій, оно отдается чаще всего совершенно неопредѣленному, мутно расплывающемуся моленію тайн ѣ. Все потустороннее, нездѣшнее, ноуменальное, всякое прозрѣніе "міровъ иныхъ" страстно воодушевляетъ сторонниковъ "новаго искусства", перешедшихъ уже фазисъ увлеченія уединенныхъ астетизмомъ и возжаждавшихъ религіи, хотя какой-нибудь, какой -- часто имъ все равно... На этой почвѣ создается какой-то, часто грубый фетишизмъ тайны, поклоненіе ноуменальнымъ кумирамъ, кощунственное обоготвореніе всякой тайны, всякой бездны, всякой темной глуби. Подобно натуралистическому пантеизму, который боготворитъ всю природу, всякую жизнь, молится всему въ природѣ, всякому проявленію жизни, этотъ мистическій пантеизмъ боготворитъ всякое дыханіе тайны, все мистическое, молится всякой скрытой, невѣдомой сущности. Сюда тяготѣютъ очень многіе видные творцы "новаго искусства", стоящіе на грани одинокаго эстетизма и углубленнаго мистицизма, ту же позицію занимаютъ и многіе теоретики его... Эта же точка зрѣнія чувствуется и у нѣкоторыхъ критиковъ "Вѣсовъ". Такимъ расплывчато-восторженнымъ моленіемъ Тайнѣ проникнута характерная статья г. Чулкова въ No 3 "Вѣсовъ" -- "Свѣтлѣютъ дали". "Мы не смѣемъ пребывать лицомъ къ лицу съ сущностью, -- пишетъ здѣсь г. Чулковъ.-- Мы приближаемся къ ней лишь на мгновеніе... И вотъ художники благоговѣйно облекаютъ Тайну полупрозрачнымъ покровомъ, а мы, распростертые на земл ѣ передъ алтаремъ Нев ѣ домаго, молимся Тайн ѣ въ сладкомъ волненіи" {"Вѣсы", 1904 г. No 3, стр. 13.}.
Какъ не велико упоеніе уединеннаго существованія, какъ не обольстительна гордыня отъединенія въ самовластной красотѣ и силѣ мгновеній, но вн ѣ общенія тяжело жить, внѣ соприкосновенія съ вселенской правдой -- нѣтъ настоящей правды, и вотъ что-то влечетъ, въ концѣ концовъ, и адептовъ "новаго искусства" къ сліянію съ чѣмъ-то безпредѣльнымъ, къ возсоединенію со всѣмъ. "Не добро человѣку одному быть", страшно и странно, -- и вотъ разобщенный съ міромъ и Богомъ, декадансъ хватается теперь за неопредѣленный культъ тайны, ищетъ общенія съ сферой міровъ иныхъ, съ началомъ мистическимъ въ моленіяхъ тайнѣ.
Изъ смертной рвется онъ груди
И съ безпредѣльнымъ хочетъ слиться...
Одинокое эстетическое самолюбованіе, -- эта душевная клѣтка, не удовлетворяетъ больше. Теорія гордаго эстетизма перерождается въ "новомъ искусствѣ" въ теорію мистицизма. "Мы, -- пишетъ г. Брюсовъ въ характерной статьѣ "Ключи тайнъ", -- не замкнуты безнадежно въ "голубой тюрьмѣ" -- пользуясь образомъ Фета, Изъ нея есть выходы на волю, есть просвѣты. Эти просвѣты тѣ мгновенія экстаза сверхчувственной интуиціи, которыя даютъ иныя постиженія міровъ, явленій, глубже проникающія за ихъ внѣшнюю кору, въ ихъ сердцевину. Истинная задача искусства и состоитъ въ томъ, чтобы запечатлѣть эти мгновенія прозрѣнія, вдохновенія. Искусство начинается въ тотъ мигъ, когда художникъ пытается уяснить самому себѣ свои темныя, тайныя чувствованія. Гдѣ нѣтъ этого уясненія, нѣтъ художественнаго творчества: гд ѣ н ѣ тъ этой тай ности въ чувств ѣ -- н ѣ тъ искусства. Для кого все въ мірѣ просто, понятно, поcтижимо, тотъ не можетъ быть художникомъ. Искусство только тамъ, гдѣ дерзновеніе за грань, гдѣ порываніе за предѣлы познаваемаго, въ жаждѣ зачерпнуть хоть каплю "стихіи чуждой, запредѣльной" {Вѣсы, No 1, стр. 20.}.
Здѣсь уже въ декадентскомъ движеніи образуется прорубь въ міръ религіозныхъ исканій, но прорубь эта пока еще зловѣще темная, пока это только страшная, черная бездна испуганнаго моленія тайнѣ. Это только еще религіозное идолопоклонство, не знающее истиннаго Бога и молящееся всякой тайности, фетишизмъ таинственнаго. На смѣну эстетическихъ самолюбованій и любованій идетъ здѣсь любовное упоеніе грозными отблесками мистическихъ сіяній, любованіе тайностью.
Тотъ же г. Волынскій, который по нашему мнѣнію, очень вѣрно съ идеалистической точки зрѣнія опредѣлилъ сущность декаданса, хорошо понялъ и внутреннее безсиліе этого движенія, вынуждающее его или преодолѣть себя или задохнуться въ мучительной агоніи демонизма. "Декаденты, -- писалъ г. Волынскій, -- какъ въ Россіи, такъ и на Западѣ, стали измѣнять своему декадентству и переходить въ идеалистическія теченія. Въ Россіи такая быстрая эволюція декадентства есть созданіе чисто культурное и занесено въ болотистую Россію западно-европейскими вѣтрами. Теперь оно явно разлагается, и, когда оно окончательно переродится въ новую форму творчества, можно надѣяться, что изъ всего этого движенія выйдутъ какія-нибудь новыя литературныя силы. Это будетъ эпоха Достоевскаго, это будутъ люди одного съ нимъ безумія. Толстовская традиція вся исчерпана въ русской литературѣ и высокій талантъ Чехова является послѣднимъ словомъ въ этомъ направленіи. Полоса же Достоевскаго только еще начинается. Художественная мысль прошла черезъ сознаніе человѣческой раздвоенности, почерпнула въ этомъ сознаніи трагическій взглядъ на человѣка и нѣкоторую новозавѣтную надежду на иныя, высшія формы жизни, новыя формы искусства и новую цѣльную красоту" {Волынскій. "Книга великаго гнѣва", стр. 193.}. Нельзя согласиться съ г. Волынскимъ въ нѣкоторыхъ частностяхъ, въ расцѣнкѣ значенія Чехова въ русской литературѣ, въ оцѣнкѣ толстовской традиціи, но въ общемъ нужно признать дальнозоркость его провидѣнія. Это писано нѣсколько лѣтъ тому назадъ (въ 1901 году), когда русское декадентское движеніе почти по единогласному приговору критики не обѣщало ничего путнаго, подвергаясь страшному осужденію и безпощадному остракизму. Это движеніе въ русской литературѣ извнѣ ругательски обзывалось декадентскимъ, а изнутри само принимало это ругательство, какъ девизъ, впадая порою въ крайнихъ и крикливыхъ своихъ проявленіяхъ въ манерное ломаніе и карикатуру, задорно порывая со всѣмъ прошлымъ литературы и кощунственно посягая на ея святыни; "ходульный манекенный модернизмъ", который почувствовалъ только теперь г. Бѣлый, здѣсь всегда былъ въ большой силѣ. Въ настоящее время явствуетъ, что эволюція "декадентства" идетъ именно въ направленіи, указанномъ Волынскимъ. Одна часть адептовъ этого движенія, теперь уже прямо вступила на путь религіозныхъ исканій, съ явно выраженной христіанской окраской. Весьма характерно -- мѣткое, вскользь брошенное слово о декадентской поэзіи одного изъ вчерашнихъ ея, еще неостывшихъ адептовъ. Въ предисловіи къ сборнику своихъ изящныхъ стиховъ, но по мнѣнію самого автора, ненужныхъ будто бы г-жа Гиппіусъ, между прочимъ, пишетъ "я думаю, явись теперь въ наше трудное, острое время, стихотворецъ, по существу подобный намъ, но геніальный, -- и онъ очутился бы одинъ на своей узкой вершинѣ; только зубецъ его скалы былъ бы выше, -- ближе къ небу, -- и еще менѣе внятнымъ казалось бы его молитвенное пѣніе. Пока мы не найдемъ одного Бога, или хоть не поймемъ, что стремимся всѣ къ Нему, Единому, -- до тѣхъ поръ наши молитвы, наши стихи, живые для каждаго изъ насъ, -- будутъ непонятны и ненужны ни для кого" {Гиппіусъ. Собраніе стиховъ. Москва. 1904 г.}. Другая вѣтвь декадентскаго движенія держится все еще на почвѣ эстетизма въ изданіяхъ ежегодныхъ альманаховъ, "Сѣверные Цвѣты", и въ журналѣ "Вѣсы". Но въ "Вѣсахъ", какъ мы указывали уже здѣсь, замѣчается, -- и у нѣкоторыхъ сотрудниковъ этого журнала -- даже очень, -- стремленіе отъ одинокаго моленія богамъ мгновенныхъ прихотей индивидуальной воли въ сторону молитвословія тайности, въ сферу религіозныхъ исканій, хотя еще и очень далекихъ отъ христіанства. Это только еще первыя завязи религіознаго роста, только раннія, неясныя дуновенія чего-то новаго, только симптомы усталости, безжизненности стараго. Характерно, что, напримѣръ, г. Андрей Бѣлый, изъ сотрудниковъ "Вѣсовъ", впрочемъ, далѣе всего отошедшій отъ первичности фазиса "декаданса", принимаетъ наименованіе "декадента", но уже въ иномъ смыслѣ совершенно обратномъ нашему опредѣленію его. "Мы, -- говоритъ онъ, -- "декаденты", потому что отдѣлились отъ цивилизаціи безъ Бога, безъ откровенія" {"Вѣсы", No 2, стр. 13.}.
"Все меньше и меньше представителей эстетизма, -- пишетъ онъ въ другой статьѣ -- среди поэтовъ все чаще наблюдается передвиженіе въ область религіозно-философскую {"Вѣсы", No 3, стр. 10.}. И собственныя философскія статьи г. Бѣлаго въ "Вѣсахъ" и "Мірѣ искусства" {"Символизмъ какъ міросозерцаніе". "Міръ Искусствъ".}, несмотря на смутность и невнятность ихъ, на экстравагантность ихъ выраженій, все же говорятъ именно объ этомъ передвиженіи. Здѣсь даже чувствуется своеобразно выраженное тяготѣніе къ Вл. Соловьеву. Нѣкоторое преодолѣніе чистаго эстетизма г. Бѣлый видитъ уже въ поэзіи г. Бальмонта. "Бальмонтъ послѣдній русскій великанъ чистой поэзій, представитель эстетизма, переплеснувшагося въ теософію. Теософскій налетъ этой поэзіи, сохранившей еще дѣвственность, и есть признакъ ея осени".