Въ этомъ прикосновеніи чистаго эстетизма, обожающаго индивидуальную самость своихъ одинокихъ переживаній, къ религіознымъ вѣяніямъ, обнажается больной нервъ его отъединенія, возгорается жажда пріобщенія къ духу вселенскому, къ правдѣ его. Хочется правды для каждаго изъ всѣхъ. Изъ глубины отъединенности хочется вернуться въ сліянія общности, одиночество снова мучитъ. "Поэтъ хочетъ быть одинокимъ и отъединеннымъ, -- пишетъ г. Вяч. Ивановъ въ статьѣ "Поэтъ и чернь", но его внутренняя свобода есть внутренняя необходимость возврата и пріобщенія къ родной стихіи. Онъ изображаетъ новое -- и обрѣтаетъ древнее. Все дальше влекуть его марева неизвѣданныхъ кругозоровъ; но совершивъ кругъ, онъ уже приближается къ роднымъ мѣстамъ". "Истинный символизмъ, -- пишетъ онъ далѣе, -- долженъ примирить поэта и чернь въ большомъ всенародномъ искусствѣ. Минуетъ срокъ отъединенія". Это послѣднее и буди, и буди. Декадентство усложнилось, обособилось, уединилось, оно создало міръ своихъ собственныхъ настроеній и вдохновеній, часто только ему и понятныхъ, оно самый языкъ прихотливо изогнуло, взвинтило, уединило, оно думаетъ и пишетъ въ своихъ словахъ. Не всегда легко распутать прихоть этихъ своеобразій: взвинченный языкъ ихъ статей по самой природѣ своей, не всегда переводимъ на общепонятный, у нихъ больше чѣмъ гдѣ-либо въ литературѣ своя уединенная терминологія. Но въ капризномъ своеобразіи ихъ рѣчи все же замѣтно проступаетъ тенденція выйти на вольный свѣтъ, тенденція самоопредѣленія, преодолѣнія своей отъединенности, открываются религіозные просвѣты... Итакъ, величайшгй гр ѣ хъ декадентскаго движенія -- гр ѣ хъ отъединенія, кощунственнаго обожен і я каждаго мгновенія индивидуальнаго "я". Грѣхъ этотъ можетъ быть осознанъ и понятъ только на религіозной почвѣ. Обычно же наше русское декадентское движеніе встрѣчало рѣзкую критику съ общественной точки зрѣнія, оно обвинялось въ общественномъ индифферентизмѣ или прямо принималось за явленіе реакціонное. Поскольку это понималось въ томъ смыслѣ, что сторонники "новаго искусства" являются сознательными сторонниками реакціи въ соціально-политической сферѣ, это несомнѣнно, -- вздорный, дикій предразсудокъ. Сторонники "новаго искусства", правда, почти не высказываютъ въ печати свое соціальное credo, какъ не высказываютъ его обычно и люди академической науки, -- это однако не даетъ еще повода вс ѣ хъ ученыхъ спеціалистовъ завинить въ сознательномъ реакціонерствѣ. Увлеченіе "новымъ искусствомъ" фактически можетъ сочетаться и въ дѣйствительности сочетается съ всевозможными, часто самыми крайними общественно-политическими стремленіями. Чаще же декадентское движеніе считается реакціоннымъ не въ смыслѣ сознательнаго служенія идоламъ реакціи, а въ смыслѣ косвеннаго учета силъ. Подъ вліяніемъ сложнаго преломленія общественныхъ отношеній неопредѣленность общественной физіономіи этого литературнаго движенія и опредѣленность тяготѣнія къ нему буржуазныхъ классовъ, независимо отъ его сознанія и воли, ставитъ его спиной къ соціальному прогрессу, заставляя, хочешь не хочешь, служить его врагамъ.
Съ нашей же точки зрѣнія шаткость общественной политической позиціи русскаго декадентскаго движенія вытекаетъ изъ самой сущности его философскаго отъединенія отъ вселенской правды, кощунственнаго обоженія одинокой самости мгновеній, изъ того демонически дерзновеннаго отпаденія отъ религіи и нравственности, отъ Бога и цѣлостности человѣческой личности, которое смутно чувствовали и теперь все сильнѣе чувствуютъ сами сторонники и глашатаи декаденства. Поэты декаданса могутъ измѣнить мотивъ своихъ пѣсенъ, одинокія переживанія ихъ могутъ наполниться инымъ, прямо противоположнымъ содержаніемъ. Вмѣсто сферы эстетическаго самолюбованія и углубленія въ бездны различныхъ инфернальныхъ изломовъ и расщелинъ, они могутъ вдругъ начать упиваться общественными, гражданскими мотивами. Возможность этого логически неустранена, и въ дѣйствительности многіе изъ поэтовъ "новаго искусства", какъ бы и въ самомъ дѣлѣ не прочь пойти и въ эту сторону, -- походить, пожить еще и въ мірѣ этихъ новыхъ для нихъ освѣщеній. Критикъ "Русскихъ Вѣдомостей", признавая талантъ г. Брюсова, возлагаетъ на него нѣкоторую надежду именно въ смыслѣ вдохновленія общественными мотивами, которые критикъ справедливо разслышалъ въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ г. Брюсова. Въ этомъ же смыслѣ критикъ другой газеты привѣтствовалъ недавно поэзію г. Бальмонта. И дѣйствительно, Бальмонтъ рядомъ съ проникновеніемъ вглубь индивидуальной самости Оскара Уайльда съ упоеніемъ отдается истолкованію творческихъ вдохновеній Некрасова, и затѣмъ возьмется или за Фета или за Пшибышевскаго и вдохновенно почувствуетъ гармоническую живость перваго и сумрачную мрачность болящихъ диссонансомъ второго. Здѣсь все случайно, все позволено и ничто не обязываетъ... Декадентская поэзія можетъ вдругъ заполниться волной соціальныхъ вдохновеній, можно еще услышать здѣсь гражданскіе мотивы, но все это будетъ вытекать изъ того же грѣха отъединенія, какъ и экстазы демонизма или эстетизма. Все это одинаково оторвано отъ живыхъ могучихъ корней, отъ вѣчныхъ глубинъ абсолютной вселенской правды. Только на религіозной почвѣ христіанства можно живо ощутить и со всей силой и правдой почувствовать боль и ложь декадентскаго обособленія, безсилье его въ сферѣ общественно-политическихъ стремленій, въ сферѣ соціальнаго творчества. Соціальное служеніе есть только приложеніе къ соціальной дѣйствительности религіозныхъ и моральныхъ основъ міросозерцанія... Но въ этомъ освѣщеніи изъяны общественно-политической позиціи русскаго декадентскаго движенія въ нѣкоторыхъ точкахъ сближаются съ соціальной позиціей того "прогрессивнаго" позитивизма, который на аморализмѣ основываетъ свои моральныя, общественныя стремленія, на отрицаніи Бога и моральной автономности человѣческой личности строитъ проектъ грандіозныхъ сооруженій процесса культуры и величавой постройки грядущаго соціальнаго царства. Мы намѣренно говорили здѣсь только о сознательномъ самоопредѣленіи русскаго декадентскаго движенія, а не о его непосредственномъ художественномъ творчествѣ. Въ противномъ случаѣ пришлось бы написать цѣлую книгу. Но то, что отмѣчено нами въ идеологіи сторонниковъ русскаго декаденства, то можно было бы также вскрыть въ ихъ творчествѣ, творчествѣ, относительно говоря, сильномъ и въ настоящее время богатомъ талантами.
И философія, и искусство, и религія, и мораль, и политика, все въ декаденствѣ вытекаетъ изъ его обособленности, здѣсь его первородный грѣхъ, отсюда, -- какъ слѣдствіе этого грѣха, -- его самоубійство.
"Вы спрашиваете, когда сіе сбудется, -- говоритъ о царствѣ небесномъ "таинственный посѣтитель", о которомъ разсказываетъ старецъ Зосима у Достоевскаго.-- Сбудется, но сначала долженъ заключиться періодъ человѣческаго уединенія" {Курсивъ подлинника.}.-- "Какое это уединеніе?" спрашиваю его. "А такое, какое теперь вездѣ царствуетъ, а особенно въ нашемъ вѣкѣ, но не заключился еще в ѣ къ и не пришелъ еще срокъ ему. Ибо всякій-то теперь стремится отрѣшить свое лицо наиболѣе, хочетъ испытать въ себѣ самомъ полноту жизни, и между тѣмъ выходитъ изъ всѣхъ его усилій вмѣсто полноты жизни лишь полное самоубійство, ибо вмѣсто полноты опредѣленія существа своего впадаютъ въ совершенное уединеніе. Ибо всѣ-то въ нашъ вѣкъ раздѣлились на единицы, всякій уединяется въ свою нору, всякій отъ другого отдаляется, прячется, и что имѣетъ прячетъ, и кончаетъ тѣмъ, что самъ отъ людей отталкивается и самъ людей отъ себя отталкиваетъ... Повсемѣстно нынѣ умъ человѣческій начинаетъ насмѣшливо не понимать, что истинное обезпеченіе лица состоитъ не въ личномъ уединенномъ его усиліи, а людской общей цѣлостности. Но непремѣнно будетъ такъ, что придетъ срокъ и сему страшному уединенію, и поймутъ всѣ разомъ, какъ неестественно отдѣлились одинъ отъ другого. Таково уже будетъ вѣяніе времени и удивятся тому, что такъ долго сидѣли во тьмѣ, а свѣта не видѣли. Тогда и явится знаменіе Сына Человѣческаго на небеси... Но до тѣхъ поръ надо всячески знамя беречь и нѣтъ-нѣтъ, а хоть единично долженъ человѣкъ вдругъ примѣръ показать и вывести душу изъ единенія на подвигъ братолюбиваго общенія, хотя бы даже и въ чинѣ юродиваго. Это чтобы не умерла великая мысль..."
Такъ говоритъ "таинственный посѣтитель" Зосимѣ Достоевскаго, и правда его словъ идетъ изъ глубины глубинъ религіозно-христіанскихъ проникновеній Достоевскаго, и предостерегаетъ эта правда отъ грѣха гордыни, отъ одинокой красоты самообожествленія. Почувствуетъ ее и само декадентское движеніе, чувствуетъ уже и теперь во многихъ своихъ представителяхъ. И удивительно только, скажемъ словами того же Зосимы Достоевскаго, "сколь самыя простыя мысли, воочію ясныя, трудно появляются въ умѣ нашемъ..."