"Богъ есть боль страха смерти".
Кирилловъ въ "Бѣсахъ" Достоевскаго.
"Представленіе будущей жизни въ видѣ безсмертія или иныхъ понятій, связанныхъ съ идеей много- или единобожія, развилось вслѣдствіе потребности жить и противодѣйствовать страху смерти, т. е. для борьбы съ величайшимъ разладомъ человѣческой природы".
Проф. Мечниковъ. "Этюды о природѣ человѣка".
Люди смертны, но для смертнаго человѣка нѣтъ болѣе важнаго вопроса, чѣмъ вопросъ о безсмертіи души человѣческой; вопросъ о личномъ безсмертіи мучительно напряженный, глубоко интимный вопросъ нашего сознанія, онъ впиталъ въ себя всю страстную боль религіозно-нравственныхъ алканій человѣчества, около него искони идетъ мучительно-напряженная работа человѣческаго духа, мысль о немъ изначально живетъ въ сознаніи человѣчества. Смертный не можетъ не тосковать о безсмертіи, не можетъ перестать спрашивать о немъ, перестать искать его въ тѣхъ или ивыхъ формахъ и выраженіяхъ, смертный не можетъ не тяготиться своей смертностью.
"Человѣкъ и смертный синонимы, -- писалъ Вл. Соловьевъ.-- Уже у Гомера мы находимъ, что два главные разряда существъ -- боги и люди -- постоянно характеризуются тѣмъ, что одни подвержены смерти, а другіе нѣтъ, -- ϕζοι τε βρτοι τε.-- Хотя и всѣ прочія животныя умираютъ, но никому не придетъ въ голову характеризовать ихъ, какъ смертныхъ -- для человѣка же этотъ признакъ не только принимается, какъ характерный, но и чувствуется еще въ выраженіи "смертный" какой-то грустный упрекъ себѣ. Чувствуется, что человѣкъ, сознавая неизбѣжность смерти, какъ центральной особенности своего дѣйствительнаго состоянія, рѣшительно не хочетъ съ ней помириться, никогда неуспокаивается на этомъ сознаніи ея неизбѣжности въ данныхъ условіяхъ. И въ этомъ, конечно, онъ правъ"... Не всѣ признаютъ эту правоту религіознаго протеста противъ смертности, иные считаютъ правдой эту смертность, даютъ ей нравственную санкцію, пытаясь только выработать наиболѣе совершенныя формы примиренія съ ней.
Такъ подходитъ къ вопросу проф. Мечниковъ въ своихъ "Этюдахъ о природѣ человѣка" {Русскій сокращенный переводъ книги проф. Мечникова "Etudes sur la nature humaine", сдѣланный г-жей Мечниковой и напечатанный въ "Научномъ Словѣ". Этотъ переводъ выпущенъ теперь редакціей "Научнаго Слова" отдѣльнымъ изданіемъ.}, представляющихъ собой, по мнѣнію нѣкоторыхъ критиковъ, -- мощный оплотъ позитивизма. Проф. Мечниковъ мечтаетъ усиліями науки создать, такъ сказать, гармонію смертности, добыть успокоеніе смертнаго въ процессѣ безмятежнаго, безболѣзненнаго, естественнаго умиранія, развить своеобразный инстинктъ смерти, создать нормальную смерть, увѣнчавъ, такимъ образомъ, зданіе науки этой величайшей побѣдой. Если наука не въ силахъ побѣдить смерть, то она хочетъ -- по крайней мѣрѣ, побѣдить хоть страхъ смерти.
Проф. Мечниковъ человѣкъ науки, настоящій, призванный жрецъ ея, онъ ищетъ въ ней отвѣтовъ на всѣ вопросы; наукой и только наукой, по его убѣжденію, можетъ спастись человѣчество. Свою французскую книгу "Etudes sur la nature humaine" (essai de philosophie optimiste) онъ заключаетъ такимъ славословіемъ науки, какъ всеразрѣшающей правды. "Если возможно появленіе идеала, способнаго, подобно религіи, объединить людей въ будущемъ, онъ не можетъ быть основанъ вы на чемъ иномъ, кромѣ принциповъ положительной науки. И если правильно, что, какъ утверждаютъ часто, нельзя жить безъ вѣры, то эта послѣдняя должна быть вѣрою ни во что иное, какъ въ могущество науки". Такимъ образомъ, наука и только наука должна утолить собой всю духовную жажду человѣчества, она должна напоить собой ту страшную, все растущую религіозно-философскую жажду разрѣшенія вѣчныхъ, изначальныхъ, проклятыхъ вопросовъ, которыми до сихъ поръ мучается человѣкъ, которые снова и снова, и каждый разъ все нестерпимѣе, пробуждаются въ человѣчествѣ, пробиваясь изъ-подъ покрова вопросовъ и дѣлъ современности.
Апологія позитивной науки, какъ единоспасающаго начала духовныхъ исканій человѣчества, апологія самоувѣреннаго реализма, гордо чурающагося метафизики и религіи, въ своихъ крайнихъ типическихъ проявленіяхъ сводится къ двумъ основнымъ концепціямъ.
Это, во-первыхъ, безгранично вѣрящій въ могущество разума и опыта раціоналистическій позитивизмъ, лучшимъ, наиболѣе типическимъ и крайнимъ выраженіемъ котораго является матеріалистическая философская догматика древнихъ или раціоналистическая философія конца XVIII столѣтія во Франціи. Другая концепція позитивизма -- агностическій позитивизмъ, не допускающій безграничнаго господства разума, понимающій предѣлы опытнаго познанія, стукнувшійся уже о глухую стѣну непознаваемаго, хорошо знающій и ignoramus и ignorabimus; онъ также не знаетъ другихъ путей къ правдѣ, кромѣ опытнаго знанія и положительный науки, но онъ не вѣритъ, что такимъ путемъ можно все узнать, всюду проникнуть, овладѣть всей правдой сполна и безусловно. Агностическій позитивизмъ прежде всего условенъ, релятивенъ, это раціонализмъ съ подрѣзанными крыльями, онъ быстро ходитъ по землѣ, увѣренно двигается въ плоскости своего измѣренія, но не пытается уже летѣть въ небо, не стремится подняться въ пространство, въ міры другихъ измѣреній, въ сферу сверхъ-опытнаго, въ сферу метафизическихъ и религіозныхъ вопросовъ. Таковъ, напримѣръ, классическій французскій позитивизмъ Конта, таковъ же англійскій позитивизмъ, таково, по существу, ученіе Герберта Спенсера, здѣсь же чаще всего ищетъ опоры философская позиція всякой трезвой, зрѣлой, всегда осторожной въ зрѣлости своей, науки. Только юная наука, увлекающаяся, еще неувѣренная въ себѣ и не знающая себя, а потому торопливая, спѣшащая, зарывающаяся въ обѣщаніяхъ и вѣщаніяхъ, популяризирующая себя, занимаетъ позицію раціоналистическаго, по нашей терминологіи, позитивизма. Это даже чаще всего и не наука въ собственномъ смыслѣ, а наукообразная догматика, съ боевой страстностью врывающаяся въ тихій и безстрастный храмъ науки, нарушая его благообразіе своимъ задыхающимся, шумнымъ опьяненіемъ тѣми перспективами, которыя сулятъ ей широко открытыя двери науки, или даже только научныя иллюзіи.