Къ какому же изъ этихъ двухъ видовъ позитивизма слѣдуетъ отнести построеніе проф. Мечникова?
Въ сущности, ни къ одному изъ нихъ. Позитивизмъ проф. Мечникова не раціоналистическій позитивизмъ съ матеріалистической, окраской полагающій разрѣшеніе всѣхъ духовныхъ запросовъ человѣчества, религіозныхъ, моральныхъ, метафизическихъ, -- въ сферѣ положительнаго званія, въ сферѣ опыта, онъ не пытается непосредственно отвѣтить на всѣ эти запросы, не надѣется "на проклятые вопросы дать отвѣты намъ прямые". Но онъ также далекъ и отъ агностическаго релятивизма, объявляющаго всѣ эти вопросы просто неразрѣшимыми. Его точка зрѣнія совсѣмъ иная, -- оригинальная концепція позитивизма проф. Мечникова любопытна и сама по себѣ, и въ связи съ другими теченіями современной мысли. Особенно интересна она въ смыслѣ характеристики эволюціи современнаго позитивизма, внутренно обезсиленнаго, ищущаго новыхъ путей. Философская конструкція проф. Мечникова представляетъ собой во всякомъ случаѣ очень характерный изгибъ позитивной мысли, она очень стоитъ вниманія.
Но прежде необходимо сдѣлать оговорку въ виду ненужныхъ возраженій со стороны призванныхъ и непризванныхъ блюстителей чести науки. Въ настоящей статьѣ пойдетъ рѣчь о философскомъ сооруженіи "Этюдовъ о природѣ человѣка" г. Мечникова независимо отъ научнаго содержанія этихъ этюдовъ, наука и философія здѣсь вполнѣ отдѣлимы, послѣдняя, какъ крышка съ вазы легко снимается, легко отдѣляется отъ тѣхъ научныхъ лѣсовъ, которые проф. Мечниковъ подъ нее подводитъ. Проф. Мечниковъ, какъ человѣкъ науки, и г. Мечниковъ, какъ человѣкъ, обладающій оригинальной философской фантазіей -- это далеко не одно и то же, хотя и соединяется въ одномъ лицѣ. Науку въ сферѣ ея вѣдѣнія мы глубоко уважаемъ (конфузно какъ-то и оговаривать это, но оговаривать все-таки приходится, принимая во вниманіе современные литературные нравы) и цѣнимъ; уважаемъ мы и огромныя заслуги въ этой сферѣ проф. Мечникова, но въ своихъ философскихъ концепціяхъ онъ выходитъ изъ сферы науки въ иныя сферы, выходитъ много дальше, чѣмъ замѣчаетъ это самъ, и говоритъ тогда уже, хотя и отъ лица науки, но въ самомъ дѣлѣ, такъ сказать, "отъ разума", наука за это уже не отвѣтственна. Поэтому мы можемъ здѣсь говорить о проф. Мечниковѣ только какъ о философѣ, отъ науки въ данномъ случаѣ совершенно свободномъ и во всякомъ случаѣ поднявшемся надъ ней въ своеобразномъ полетѣ своей философской фантазіи. Какъ увидимъ далѣе, онъ оказывается даже метафизикомъ, впрочемъ, въ дурномъ, вульгарномъ смыслѣ слова.
-- "Часто, -- говоритъ проф. Мечниковъ въ первой главѣ своихъ "Этюдовъ", -- выражаютъ извѣстнаго рода недовольство наукой, несмотря на значительные успѣхи, ею достигнутые. Говорятъ, что она, несомнѣнно, улучшивъ матеріальныя условія человѣческаго существованія, остается безсильной, когда дѣло идетъ о рѣшеніи нравственныхъ или философскихъ вопросовъ, въ высшей степени интересующихъ культурнаго человѣка. Въ этомъ направленіи наука только подорвала основы религіи, она лишила человѣчество ея утѣшеній, не будучи въ состояніи замѣнить ихъ чѣмъ-либо болѣе опредѣленнымъ и прочнымъ"... Въ существѣ своемъ религія, какъ и область моральныхъ вопросовъ, находится внѣ всякой компетенціи науки, такъ что о подрываніи основъ не можетъ быть и рѣчи. Но, хотя бы только въ интересахъ правильнаго пониманія научной компетенціи, необходимо знать, входитъ ли въ задачи науки рѣшеніе моральныхъ, философскихъ, религіозныхъ проблемъ, можетъ ли она утолить всѣ духовные запросы человѣчества, давъ ему полную все разрѣшающую истину. На все ли можетъ отвѣтить наука, или рядомъ съ ней имѣютъ столь же законное право на существованіе и мораль, и философія и религія? Вотъ основной вопросъ, который проф. Мечниковъ рѣшаетъ прямо въ пользу монополіи науки.
Однако наука у г. Мечникова не отвѣчаетъ и, въ сущности, даже не обѣщаетъ отвѣтить на большіе и вѣчные вопросы человѣческаго духа, она не разрѣшаетъ проблемъ религіи и метафизики и не стремится рѣшить, а обходитъ ихъ. Задача науки сводится здѣсь къ тому, чтобы вытравить въ духовномъ сознаніи человѣчества самую боль этихъ вопросовъ, упразднить самую ихъ постановку, какъ дурную, мучительно-изнуряющую болѣзнь, какъ дисгармонію человѣческой природы. Не умѣя, или не желая, отвѣтить на вопросы религіи и морали, наука сдѣлаетъ такъ, что человѣкъ въ концѣ концовъ не будетъ чувствовать этихъ запросовъ, перестанетъ спрашивать, искать, ненасытимая религіозно-нравственная и метафизическая жажда вовсе атрофируется у него, какъ ненужный органъ, червеобразный отростокъ слѣпой кишки, дѣвственная плева и т. п. физіологическія ненужности... печальныя недоразумѣнія дисгармонической природы человѣка. Не рѣшаясь заглянуть прямо въ глаза проблемамъ вѣчности, не отваживаясь встать съ ними лицомъ къ лицу, наука, по проф. Мечникову, стремится побѣдить ихъ обходнымъ путемъ, она зайдетъ съ тылу и здѣсь, постепенной работой усовершенствованія природы человѣка, ослабленія ея дисгармоній, неслышно задушитъ эту многовѣковую исконную религіозную жажду человѣчества, умертвитъ этого безпокойнаго червяка, этого вреднаго микроба неугомонныхъ вопросовъ о Богѣ и безсмертіи, о смыслѣ жизни и тайнѣ смерти. Въ этомъ пунктѣ, въ стремленіи заглушить религіозно-философскія вопрошанія ищущаго человѣчества, проф. Мечниковъ очень близко соприкасается съ движеніемъ новѣйшаго эмпиріокритицизма, накоторый хочетъ опереться реализмъ, такъ называемаго, ортодоксальнаго марксизма.
Проф. Мечниковъ съ помощью науки хочетъ добыть какъ бы новую своеобразную сыворотку для противорелигіозныхъ, антиметафизическихъ прививокъ грядущему человѣчеству, какъ бы особый элексиръ позитивизма. Потребность религіи, по его мнѣнію, гнѣздится всецѣло въ чувствѣ страха смерти, здѣсь живой источникъ религіозныхъ и метафизическихъ алканій, отсюда родятся всѣ эти проклятые вопросы, которыми томится и болѣетъ человѣчество. Все это выростаетъ и живетъ на почвѣ дисгармоніи человѣческой природы, при которой смерть наступаетъ тогда, когда человѣкъ еще не изжилъ всѣхъ своихъ желаній, когда въ немъ еще сильна жажда жизни. Дисгармонія эта одна изъ самыхъ мучительныхъ въ природѣ, но, по существу она подобна тѣмъ дисгармоническимъ несовершенствамъ человѣческаго организма, сущность которыхъ уже постигнута наукой и во многихъ случаяхъ легко побѣждается ею. Проф. Мечниковъ приводитъ множество яркихъ примѣровъ дисгармоніи природы, опровергая застарѣлый предразсудокъ о ея гармоничности. Отъ характеристики различныхъ видовъ гармоніи и дисгармоніи въ мірѣ низшихъ существъ онъ переходитъ къ человѣку и обстоятельно доказываетъ, что его природа кишитъ всевозможными видами дисгармоніи. Разбираются дисгармоніи въ устройствѣ пищеварительныхъ органовъ, въ устройствѣ и въ отправленіи органовъ воспроизведенія, въ сферѣ семейнаго и соціальнаго инстинктовъ, въ сферѣ инстинкта самосохраненія. Указываются затѣмъ попытки науки уменьшить зло, происходящее отъ различныхъ видовъ дисгармоніи человѣческой природы. Наиболѣе мучительной, и пока непобѣдимой еще, является дисгармонія въ сферѣ инстинкта жизни, проявляющаяся въ мукахъ старчества и въ страхѣ смерти. По канвѣ ея вышиваются, по мнѣнію проф. Мечникова, пышные узоры различныхъ религіозныхъ и философскихъ системъ. Сущность религіи, ея главная задача, но мнѣнію проф. Мечникова, "утѣшеніе человѣчества въ виду неизбѣжной смерти". "Представленіе будущей жизни, -- говоритъ онъ, -- въ видѣ безсмертія или иныхъ понятій, связанныхъ съ идеей много или единобожія, развилось вслѣдствіе потребности жить и противодѣйствовать страху смерти, т. е. для борьбы съ величайшимъ разладомъ человѣческой природы". "Богъ есть боль страха смерти", говоритъ Кирилловъ у Достоевскаго въ "Бѣсахъ". Уничтоженіе Бога и обожествленіе себя Кирилловъ думаетъ заявить актомъ самоубійства, какъ великаго человѣческаго своеволія. Кирилловъ идетъ отъ уничтоженія Бога къ уничтоженію страха смерти. Если нѣтъ Бога и "того свѣта", то, слѣдовательно "все позволено" человѣку, онъ самъ Богъ. Нѣтъ уже больше ничего, кромѣ физической боли, что мѣшало-бы Кириллову заявить свое своеволіе самоубійствомъ. Проф. Мечниковъ въ нѣкоторыхъ точкахъ своихъ философскихъ узоровъ, какъ не странно это при относительномъ идейномъ мелководьѣ его философской фантазіи, соприкасается съ тонкими нитями философіи Кириллова у Достоевскаго. Только онъ не уничтоженіемъ Бога побѣждаетъ страхъ смерти, а уничтоженіемъ страха смерти надѣется побѣдить идею Бога, боль религіозно-философскихъ запросовъ. Своей антирелигіозной прививкой (инстинктъ смерти) онъ освобождаетъ человѣчество отъ религіозной страсти; своеволіе свое, освобожденное такимъ образомъ, человѣчество проявитъ въ безболѣзненной старости и гармоническомъ умираніи. Это уготовляемое грядущему человѣчеству успокоеніе въ гармоніи смертности тоже очень близко къ нравственному самоубійству, здѣсь ищется своеобразная "научная" нирвана.
"Мы можемъ не раздѣлять мнѣнія тѣхъ, которые отворачиваются отъ науки и ищутъ правды и утѣшенія въ религіи, -- пишетъ г. Мечниковъ, -- но мы не имѣемъ права не считаться съ ихъ мнѣніями или относиться къ нимъ безразлично. Нельзя также ограничиваться утвержденіемъ, что люди, страдающіе отъ противорѣчія между желаніемъ жить и неизбѣжностью смерти и ищущіе разрѣшенія этой задачи, слишкомъ требовательны и не могутъ быть удовлетворены". Разрѣшеніе этого противорѣчія Мечниковъ надѣется найти въ развитіи инстинкта смерти вмѣсто инстинкта жизни, которой своевременно не вымираетъ теперь у стариковъ и вноситъ въ ихъ старость дисгармонію, причиняемую запоздалымъ желаніемъ жить. "У человѣка мозгъ необыкновенно развитъ, а съ нимъ и умственныя способности, обусловливающія наше сознаніе старости и смерти. Наше сильное желаніе жить находится въ противорѣчіи съ немощами старости и краткостью жизни. Это наибольшая дисгармонія человѣческой природы". Наука побѣдитъ эту дисгармонію развитіемъ инстинкта естественной "физіологической" смерти и своевременнымъ исчезновеніемъ жизненнаго инстинкта, примѣры чего есть въ животномъ мірѣ (поденки), а также слабые намеки въ нѣкоторыхъ случаяхъ человѣческаго умиранія, какъ въ своевременныхъ примѣрахъ смерти слишкомъ старыхъ, съ радостью умирающихъ людей, такъ и въ библейскихъ примѣрахъ Авраама, Исаака и др., которые умерли, по характерному библейскому выраженію, "насыщенные жизнью", "напыщенные своими днями". Этотъ инстинктъ смерти, по мнѣнію проф. Мечникова, "очевидно, въ потенціальной формѣ гнѣздится въ природѣ человѣческой. Если бы циклъ жизни людикой слѣдовалъ своему идеальному, физіологическому ходу, то инстинктъ естественной смерти появился бы своевременно -- послѣ нормальной и здоровой, продолжительной старости. Вѣроятно, этотъ инстинктъ долженъ сопровождаться чуднымъ ощущеніемъ, лучшимъ, чѣмъ всѣ другія ощущенія, которыя мы способны испытать. Быть можетъ, тревожное исканіе цѣли человѣческой жизни и есть не что иное, какъ проявленіе смутнаго стремленія къ ощущен і ю наступленія естественной смерти {Курсивъ мой, какъ и вездѣ, гдѣ онъ особо не оговоренъ.}"... Съ развитіемъ инстинкта смерти, съ наступленіемъ этого ощущенія умираетъ и самое "исканіе цѣли человѣческой жизни", высыхаетъ самый источникъ постановки религіозныхъ, нравственныхъ, философскихъ и иныхъ проблемъ.
Но самое стремленіе г. Мечникова свести всю сложность религіозно-философскихъ исканій, всю тревогу проклятыхъ вопросовъ къ единому психологическому началу, единому генезису, -- страху смерти, -- отдаетъ сильнымъ запахомъ дурной метафизики. Не только умираніе, но и рожденіе, не только смерть, но и жизнь является объектомъ религіозно-философскихъ вопрошаній; загадокъ и тайнъ столько же полна жизнь, какъ и смерть.
Рядомъ съ страхомъ смерти наростаетъ своеобразный страхъ жизни, который такъ искусно вскрываетъ современная художественная литература {См. объ этомъ. между прочимъ, наши статьи въ NoNo 7-омъ и 9-омъ "Журнала для всѣхъ" за этотъ годъ.}. Этотъ страхъ также вплетаетъ въ сложную сѣть религіозно-нравственныхъ и философскихъ исканій свои собственныя загадки и вопрошанія, онъ вноситъ въ человѣческую жизнь особую тонкую, трудно уловимую дисгармонію, къ которой съ физіологической точки зрѣнія, съ точки зрѣнія "Этюдовъ на природу человѣка" -- весьма затруднительно и приступить. Оперируя съ своимъ огрубленнымъ пониманіемъ религіи и философіи, проф. Мечниковъ легко справляется съ тѣми вопросами, которые они ставятъ передъ человѣкомъ. Не отвѣчая на нихъ, не пытаясь ихъ рѣшить, онъ просто снимаетъ ихъ, -- нейтрализируетъ путемъ своеобразной антирелигіозной сыворотки, путемъ прививки инстинкта смерти, уготовляющаго безболѣзненную старость. Гармонія смертности упраздняетъ вопросы о безсмертіи и Богѣ, о цѣли и смыслѣ жизни. Допустимъ, что въ сферѣ научнаго обоснованія проф. Мечниковъ стоитъ на твердой почвѣ, пусть проектъ его осуществимъ и лѣса, возведенные имъ для постройки зданія всеобщаго успокоенія грядущаго человѣчества въ гармонической смертности, достаточно крѣпки и надежны, пусть -- можетъ наступить и дѣйствительно наступитъ, наконецъ, это блаженство "послѣднихъ людей" въ безмятежно спокойномъ умираніи, чуждомъ религіозной страсти и болящей тревоги проклятыхъ вопросовъ. Но эта фактическая сторона дѣла ничего еще не говоритъ о томъ, насколько эта грядущая гармонія смертности является дѣйствительнымъ рѣшеніемъ философскихъ и нравственныхъ вопросовъ, насколько она пріемлема, какъ та правда, которую ищетъ и хочетъ найти человѣкъ. Мы уже говорили, что здѣсь нѣтъ прямого отвѣта на вопросы, а только обходъ ихъ. Вмѣсто стремленія такъ или иначе разрѣшить ихъ путемъ науки, какъ это считаетъ возможнымъ сдѣлать позитивизмъ раціоналистической окраски, позитивизмъ г. Мечникова стремится, въ сущности, научить не спрашивать, хочетъ отвести самые вопросы, атрофировать ихъ прививкой специфической сыворотки, какъ бы оболгать религіозно-философскую жажду человѣчества или излѣчить ее, какъ дурную болѣзнь. Боль проклятыхъ вопросовъ трактуется здѣсь, какъ нѣчто подобное дифтериту или сифилису. Научное рѣшеніе великихъ проблемъ религіи и философіи у г. Мечникова ничѣмъ не лучше подкожныхъ впрыскиваній морфія тяжело больнымъ, какого нибудь лѣченія сифилитиковъ или алкоголиковъ. Вѣдь если идти по этому пути, то почему, въ буквальномъ смыслѣ, не примѣнить.... ну хотя бы морфій или что-нибудь въ этомъ родѣ къ рѣшенію проклятыхъ вопросовъ. То, что гармонической смертностью будетъ добыто на вѣки вѣчные, здѣсь подкожными впрыскиваніями морфія -- будетъ пока достигнуто на время. Принципъ, въ сущности, одинъ и тотъ же, одинаковое пониманіе духовной жажды человѣчества. Почему же, въ самомъ дѣлѣ, не примѣнить бы хоть морфій къ рѣшенію философскихъ проблемъ, пока, въ ожиданіи достиженія физіологической старости...
Наконецъ, даже и библейскіе старцы, умершіе "насыщенные своими днями", на которыхъ ссылается проф. Мечниковъ, какъ на примѣръ приближенія къ идеалу гармоническаго умиранія, были прежде всего люди обильнаго религіознаго питанія, стоявшіе передъ лицомъ своего Бога, общеніе съ которымъ не ослабѣвало у нихъ отъ чаръ безмятежной естественной старости.