Не оптимизмомъ является теорія Мечникова, какъ показалось ему самому и нѣкоторымъ привѣтствовавшимъ его книгу критикамъ, а глубокимъ пессимизмомъ, извѣрившимся въ правдѣ и въ возможности найти эту правду, найти прямые отвѣты на духовные запросы человѣчества. Въ гуманизмѣ этихъ усилій науки разрѣшить религіозно-философскую жажду человѣчества -- отрицаніемъ ея -- лежитъ глубокое невѣріе въ правду, въ ея самостоятельную цѣнность, неуваженіе къ ней и къ ея неугомоннымъ поискамъ въ человѣчествѣ. Какое уже рѣшеніе вопросовъ тамъ, гдѣ приходится только думать о томъ, какъ бы потушить эти вопрошанія мятежнаго духа, заставить угаснуть это неугомонное стремленіе еще и еще спрашивать, эти нарушающіе довольство смертностью помыслы о безсмертіи, о Богѣ, о правдѣ и смыслѣ жизни. Этотъ идеалъ безмятежнаго довольства смертностью, который г. Мечниковъ выставляетъ какъ якобы "научный" идеалъ (хотя, на самомъ-то дѣлѣ, онъ, какъ всякій идеалъ, въ конечномъ счетѣ держится на совсѣмъ иныхъ основаніяхъ), въ сильной степени насыщенъ элементами рѣзко выраженнаго атеистическаго эвдемонизма. Не возвеличитъ человѣка эта обѣтованная гармонія заботливымъ умерщвленіемъ его вѣковѣчной жажды, какъ это, по странному недоразумѣнію, представляется самому Мечникову и тѣмъ, кто привѣтствуетъ его книгу, а, напротивъ, унизитъ человѣка, духовно оберетъ, скомкаетъ и обстругаетъ... въ интересахъ его же собственнаго благополучія, такъ всегда прибавляютъ гуманные деспоты. Проф. Мечниковъ говоритъ въ первой главѣ своего труда о "приниженіи человѣческой природы религіозными ученіями"; правда, бываютъ такія ученія, но этотъ его идеалъ гармоніи всеобщаго довольства смертностью, вытравляющій у человѣка всеобщую религіозно-философскую жажду, развѣ это не ужасное приниженіе человѣческой личности, ея громаднаго духовнаго роста. Гармонія, купленная приниженіемъ духовнаго роста человѣка и обмельчаніемъ глуби его вѣковѣчнаго исканія правды, недостойна человѣка, человѣкъ нравственно не приметъ ея, хотя бы фактически она была и очень возможна, легко осуществима и даже необходима. Выходъ изъ дисгармоничности человѣческой жизни не въ нашей гармоніи, устраняющей проклятые вопросы, святую муку исканія правды, выходъ этотъ въ гармоніи высшей, отвѣчающей на эти вопросы, несущей съ собой искомую правду. Дисгармонія должна быть побѣждена высшей гармоніей божественнаго, святого состоянія, а не низшей гармоніей животнаго состоянія. А пока нѣтъ ея -- лучше боль вопросовъ и страданія дисгармоніи, чѣмъ мертвая гармонія съ антирелигіозной, противо-метафизической сывороткой проф. Мечникова.
"Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать" -- этимъ много сказано. Нельзя это свое духовное первородство, хотя бы и мучительное, продать за чечевичную похлебку безбоязненной гармонической смертности, за довольство умираніемъ... Идеалъ не въ уничтоженіи страданій религіозной страсти, а въ торжествѣ добра, хотя бы и страдательнаго, въ полномъ, всеразрѣшающемъ торжествѣ правды, а она, конечно, не въ гармоническомъ довольствѣ смертностью въ грядущемъ царствѣ "послѣднихъ людей", которое созиждется по мысли г. Мечникова усиліями науки. Человѣкъ хочетъ быть человѣкомъ, несмотря ни на что, какихъ бы мучительныхъ терзаній это не стоило ему и своего терноваго вѣнца онъ не отдастъ за идеалъ г. Мечникова. Мукъ проклятыхъ вопросовъ, страсти духовной жажды, боли духовной нельзя стать за устраненіе этихъ вопросовъ, этой жажды, а только за разрѣшеніе ихъ, за истинное утоленіе жажды. и тогда блаженство само собой приложится не въ прививкахъ антирелигіозной сыворотки, а во всеразрѣшающемъ торжествѣ всечеловѣческой правды. Блаженства, купленнаго цѣной приниженія человѣческой личности, въ ея высшихъ стремленіяхъ, такого блаженства не нужно человѣку. И если люди науки готовятъ ему этотъ рай усыпленія, -- онъ въ правѣ сказать имъ: "не нужно мнѣ вашего спокойствія".
Не можетъ дать человѣкъ этому царству умиротворенной смертности нравственной санкціи, онъ въ правѣ, подобно Ивану Карамазову, сказать: "не хочу гармоніи, изъ-за любви къ человѣчеству не хочу", изъ-за уваженія къ человѣческой личности, къ ея жаждѣ большихъ вопросовъ, которые разрѣшить нужно, а не обойти, не задушить. И если бы наука доказала, что фактически это такъ и будетъ, мука проклятыхъ вопросовъ, жажда безсмертія и Бога будетъ вымирать на благо изстрадавшагося смертнаго человѣка, то и тогда эта перспектива не успокоила бы человѣка, если онъ уважаетъ себя, свои исканія. Въ "Бѣсахъ" Достоевскаго Шатовъ напоминаетъ Ставрогину: "не вы ли говорили мнѣ, что если бы математически доказали вамъ, что истина внѣ Христа, то вы бы согласились лучше остаться съ Христомъ, нежели съ истиной". Такое положеніе занялъ бы мятежный человѣческій духъ въ отношеніи гармоніи смертности проф. Мечникова, если бы наука "математически" доказала, что гармонія эта наступитъ хотя бы съ "исторической необходимостью"...
Грубо эвдемонистическій идеалъ Мечникова есть въ то же время идеалъ добродѣтельнаго скопчества. Вытравить изъ человѣчества излишнее безпокойство неразрѣшимыхъ вопросовъ, чрезмѣрно дисгармоническую мятежность духа и неограниченный безудержъ желаній, добыть "физіологическую старость" и человѣчество примирится со смертностью; не нужны тогда будутъ религіозныя ученія и философскія системы. Тутъ есть нѣчто отъ любовнаго деспотизма, отъ Великаго Инквизитора Достоевскаго, какая-то мрачная тѣнь его пробѣжала надъ разсужденіями проф. Мечникова, мысль его работаетъ въ томъ же направленіи. "Поймутъ наконецъ, сами, -- говоритъ Инквизиторъ Христу о людяхъ мятежныхъ, "порочныхъ и бунтовщикахъ", -- поймутъ, что свобода и хлѣбъ земной вдоволь для всякаго вмѣстѣ немыслимы, ибо никогда, никогда не сумѣютъ они раздѣлиться между собой! Убѣдятся тоже, что не могутъ быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обѣщалъ имъ хлѣбъ небесный, но, повторяю опять, можетъ ли онъ сравниться въ глазахъ слабаго, вѣчно порочнаго и вѣчно неблагодарнаго людского племени съ земнымъ. И если за Тобою, во имя хлѣба небеснаго, пойдутъ тысячи и десятки тысячъ, то что станется съ милліонами и десятками тысячъ милліоновъ существъ, которыя не въ силахъ будутъ пренебречь хлѣбомъ земнымъ для небеснаго. Или Тебѣ дороги лишь десятки тысячъ великихъ и сильныхъ, а остальные милліоны, многочисленные какъ песокъ морской, слабыхъ, но любящихъ Тебя, должны лишь послужить матеріаломъ для великихъ и сильныхъ? Нѣтъ, намъ дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но подъ конецъ они-то станутъ послушными"... Они, эти "малосильные, порочные, ничтожные и бунтовщики", эти носители муки проклятыхъ вопросовъ, религіозной жажды и философскихъ исканій, они всѣ примирятся со смертностью, примирятся и успокоятся, станутъ "послушными" велѣніямъ науки -- и царство проф. Мечникова созиждется. Для Великаго Инквизитора "ничего нѣтъ безспорнѣе хлѣба", у г. Мечникова этимъ хлѣбомъ насущнымъ, хлѣбомъ земнымъ является физіологическая старость и инстинктъ смерти, несущій съ собой гармоническое умираніе. На свободу, конечно, не посягаетъ г. Мечниковъ, прививку своей сыворотки онъ предлагаетъ человѣчеству принять добровольно. Это также нужно особенно подчеркнуть, опять таки во избѣжаніе нареканій, вѣдь такъ легко защищать проф. Мечникова и "науку" и такъ нелегко рѣшиться перечить имъ.
За сдержанными, "строго-научными", суховатыми разсужденіями проф. Мечникова, за его будто бы "оптимизмомъ" кроется, какъ мы уже говорили, большое невѣріе въ человѣческую правду, въ возможность найти ее, или, если выразиться точнѣе, невѣріе въ полноту правды, однобокое стремленіе свести ее къ одной только правдѣ-истинѣ, правдѣ опыта, факта. Здѣсь тотъ же, отчаявшійся въ истинѣ, невѣрующій атеистическій пессимизмъ, хотя бы и наукообразный, что и у великаго инквизитора Достоевскаго, только менѣе сознательный и не столь продуманный. Старикъ не вѣритъ въ правду, въ немъ говоритъ только суровая жалость къ человѣчеству и желаніе устроить его какъ-нибудь такъ, чтобы уже не очень оно мучилось, опьянить его призрачными благами хлѣба земного, сытаго благополучія. Проф. Мечниковъ тоже не вѣритъ въ разрѣшеніе большихъ вопросовъ религіи и философіи, это невѣріе заставляетъ искать его обходныхъ путей, не прямого рѣшенія вопросовъ, -- хотя бы и наукой, если она все можетъ разрѣшить, -- и косвеннаго усыпленія, умиротворенія человѣчества. Если нельзя путемъ позитивной науки "на проклятые вопросы дать отвѣты прямые", то можно еще попытаться усиліями науки "навѣять человѣчеству сонъ золотой" въ "физіологической старости".
Основная мысль "Этюдовъ о природѣ человѣка" -- это именно "научная" греза о "золотомъ снѣ" гармонической смертности, стремленіе не утолить религіозную жажду безсмертія, а отвести ее путемъ злоупотребленій научной аргументаціей къ той сферѣ, которая лежитъ внѣ компетенціи опытнаго знанія и научнаго мышленія.
Интересно и своеобразно мнѣніе Толстого о книгѣ проф. Мечникова. "Я этой книги не прочелъ, а только просмотрѣлъ ее, -- передавалъ слова Толстого г. Мирскій въ "Журналѣ для всѣхъ" за прошлый годъ.-- И читать не буду. Все, что скажетъ и можетъ сказать Мечниковъ, я знаю. Онъ очень образованный и ученый человѣкъ, но онъ не понимаетъ того, что нужно людямъ. Горе не въ томъ, что мы живемъ мало времени, а въ томъ, что мы плохо живемъ, живемъ противъ себя и своей совѣсти. Мы наполняемъ свою жизнь дѣлами, которыхъ не надо бы было дѣлать, или тратимъ ее на шумиху словъ. Одно надо, чтобы проснулось сердце человѣческое, и чтобы тамъ засѣла мысль о Богѣ. Чтобы эту вотъ мысль человѣкъ призналъ единственнымъ своимъ руководителемъ, единственной властью надъ собой и жилъ по ея указаніямъ".
Въ этихъ словахъ Толстого, какъ и во множествѣ другихъ его писаній, источникъ пробужденія мысли о Богѣ лежитъ именно въ страхѣ жизни, такой жизни, которою мы живемъ, какъ не надо жить, а не только въ одномъ страхѣ смерти, къ которому проф. Мечниковъ хотѣлъ свести всю боль религіозной и метафизической страсти, чтобы удобнѣе, такимъ образомъ, раздѣлаться съ нею за разъ -- въ своемъ царствѣ гармонической смертности.
Хотя проф. Мечниковъ и возражаетъ въ предисловіи ко второму французскому изданію своихъ "Etudes sur la nature humaine" одному изъ своихъ оппонентовъ, М. Dastae, что его задачей не является указаніе истинной цѣли человѣческой жизни. "Je n'ai aucune prétention de résoudre tous les problèmes relatifs au but de la vie humaine et à la base de la morale rationnelle, mais il me semble, que mon système est capable d'éclaircir ces questions jusqu'à un certain point et d'indiquer la voie dans la quelle elles peuvent être étudées" {"Я не претендую на то, чтобы разрѣшить всѣ проблемы, относящіяся къ цѣли человѣческаго существованія и къ основаніямъ раціональной морали, но мнѣ кажется, что моя система способна до нѣкоторой степени освѣтить эти вопросы и указать путь, который ведетъ къ ихъ изученію".}. И это уже много. Проф. Мечникову представляется еще, что, какъ онъ говоритъ въ послѣдней главѣ своей книги, "признаніе истинной цѣли человѣческаго существованія и науки, какъ единственнаго {Курсивъ мой.} средства къ ея достиженію, можетъ служить идеаломъ для объединенія людей. Вокругъ него они могутъ группироваться, какъ вокругъ религіознаго идеала". "Случаи инстинкта естественной смерти, -- продолжаетъ онъ нѣсколькими строками далѣе, -- человѣка въ настоящее время очень рѣдки. Но благопріятныя условія и нѣкотораго рода воспитаніе инстинкта естественной смерти, по всей вѣроятности, будутъ въ состояніи пробудить и въ достаточной мѣрѣ развить его. Много работы предстоитъ людямъ, прежде чѣмъ они достигнутъ этой цѣли. Но характерную черту науки составляетъ именно то, что она требуетъ сильной дѣятельности, въ то время какъ системы метафизической философіи {Во французскомъ переводѣ сказано общѣе "C'est justement Іе trait caractéristique de la science qu'elle demande une grande activité, tandis que les religions et les systèmes de philosophie métaphysique se confinent dans un état passif de fatalisme et de résignation muette".} ограничиваются пассивнымъ фатализмомъ и нѣкоторымъ смиреніемъ. Даже одна перспектива получить въ болѣе или менѣе отдаленномъ будущемъ научное разрѣшеніе великихъ задачъ, занимающихъ человѣчество, способна дать большое удовлетвореніе".
"Научнаго разрѣшенія великихъ задачъ, занимающихъ человѣчество", у проф. Мечникова нѣтъ, оно, въ сущности, и не обѣщается даже, открывается только болѣе или менѣе сомнительная перспектива ихъ благополучнаго устраненія, потушенія. Что же касается занесенія всѣхъ исканій метафизики и религіи за мрачнобезнадежныя общія скобки фатализма, то это странно и больно слышать особенно теперь, когда все рѣшительнѣе и явственнѣе раскрывается живой, дѣйственный характеръ сущности христіанской философіи и христіанскаго вѣроученія. И огромная, увлекательная задача настоящаго историческаго момента, для тѣхъ, кто понимаетъ это, въ томъ, чтобы обнаружить эту живую дѣйственность христіанской правды. Здѣсь-то прежде всего встаетъ со всѣми послѣдствіями громадная, глубоко-жизненная, практически-общественная задача людей религіознаго сознанія, которая въ то же время должно быть и широко общественнымъ служеніемъ, дѣломъ вселенскимъ...