-- Замолчи, или я тебя заставлю язычище-то проглотять. Позорить честныхъ людей!..
-- За чужую честь вступаешься, а свою по бѣлому свѣту размыкалъ. Изъ-за тебя отца въ крюкъ скорчило. Успѣли тебя Межжеровы приворожитъ! Въ колдовство да наворажеванье только и живутъ!
Алексѣй Дмитрювичъ взялъ Сысоиху за руку и, оборотивъ гь себѣ спиною, погналъ къ калиткѣ, поступая съ него точно какъ съ ребятишками, которымъ даютъ финики; подведя Сысоиху къ калиткѣ, онъ толкнулъ ее на улицу и заперъ калитку, сказавъ: -- поцалуй пробой, да и ступай домой!
Оскорбленная мѣщанка долго еще стучала въ калитку и такъ неистово кричала, что изъ сосѣднихъ домовъ вышли любопытные и окружили Сысоиху, которая начала разсказыватъ собравшейся около нея публикѣ такіе ужасы, что сосѣди спѣшили разойтись по домамъ, боязливо поглядывая на домъ Анны Григорьевны.
-- Больше не придетъ, я ее выпроводилъ, сказалъ Алексѣй Дмитріевичъ, входя въ комнату.
-- Наслалъ Господь на насъ сущее наказаніе: дня не проходить, чтобъ Сысоиха не шипѣла на насъ какъ змѣя! сказалъ Семенъ: -- ужь и правду говорятъ: не купи двора, купи сосѣда!
Въ комнатѣ совсѣмъ стемнѣло, и Маша зажгла свѣчу.
-- Я ей когда-нибудь, этой негодной бабѣ, крѣпко бока намну!
-- Не дѣлайте этого, Алексѣй Дмитричъ, сказалъ Семенъ: -- на васъ только слава худая пойдетъ: пожалуй еще до тятеньки вашего доведутъ. А что? какъ его здоровье?
-- Тятенькѣ легче, но все еще не встаетъ съ постели. Лекарь говоритъ. что надо весны дождаться. Со мною, вотъ другой месяцъ, тятенька помилостивѣе сталъ и къ рукѣ допускаетъ. Вчера призвалъ мѣня къ себѣ и долго со мною разговаривалъ. Не знаю, Семенъ Семенычъ, чѣмъ судьба моя бездольная кончится!