-- Полагайтесь на милость Божію -- молитесь. А изъ Москвы ничего не слыхать?
-- Ни слуху, ни духу, Семенъ Семенычъ, какъ въ воду все кануло. Совсѣмъ съ ума свело меня это дѣло. Повѣрите ли и самъ я себѣ противенъ дѣлаюсь, какъ подумаю, что сижу безъ всякаго дѣла, сложа руки. Точно кто на меня тяжелую руку наложилъ. Дѣла наши торговыя разстроились; тятенька потерялъ ко мнѣ довѣріе, даже въ самой малости; заводъ стоитъ да гніетъ, и все у насъ стало такое же, какъ я -- опальное!
Маша съ участьемъ взглянула на Алексѣя Дмитріевича.
-- Я слышала, что тётенька ваша добрая женщина и васъ очень любитъ: вы, Алексѣй Дмитричъ, просите ее у батюшки ходатайствовать. Быть не можетъ, чтобъ онъ совсѣмъ лишилъ васъ своей милости: вѣдь вы у него одинъ сынъ. Онъ, можетъ-быть, только испытать васъ хочетъ.
-- Ахъ, Марья Семеновна, когда бъ вы знали, какъ тягостно для меня это испытаніе. Не могу вамъ разсказать всего, что на душѣ моей. Будь у меня хоть малыя средства, я бы принялся за торговлю: съ голоду бъ не умеръ; да въ томъ-то и сила, что я кругомъ обрѣзанъ. Тётенька, точно, добра ко мнѣ, да, по слабости своей, бабьи навѣты всякіе слушаетъ и часто, вмѣсто пользы, мнѣ вредъ дѣлаетъ, перенося тятенькѣ чужія пустыя рѣчи. Что ни скажетъ ей какая ни на есть босамыга, она всему вѣру даетъ, а подъ иной часъ, еще больше мнѣ докучаетъ.
Посидѣвъ еще нѣсколько времени, Алексѣй Дмитріевичъ простился съ Семеномъ.
Провожая его со свѣчкой, Маша сказала. -- прощайте, Алексѣй Дмитричъ. Послушайтесь совѣта брата; онъ правду говоритъ, что Богъ не безъ милости.
Алексѣй Дмитріевичъ медленно шелъ по улицѣ: замѣтно было, что онъ, желая продолжить время, шелъ какъ-будто нехотя. Подойдя къ довольно-большому деревянному дому, отличавшемуся какою-то особенною угрюмостью, молодой человѣкъ остановился и, поднявъ голову, посмотрѣлъ на окна мезонина. Въ окнахъ было темно; только лучъ мѣсяца серебрилъ фантастическіе узоры на замерзшихъ окнахъ. Алексѣй Дмитріевичъ постучалъ въ калитку и долго ждалъ, пока заспанный работникъ отперъ ему; потомъ прошелъ онъ чрезъ дворъ, заваленный со всѣхъ сторонъ бревнами и досками. Войдя въ сѣни, Алексѣй Дмитріевичъ ужь занесъ ногу на ступеньку лѣстницы, ведущей въ мезонинъ, какъ изъ дверей вышла старуха и пытливо осмотрѣла молодаго человѣка съ головы до ногъ маленькими, злыми глазами. Въ рукахъ у нея была помадная банка, наполненная жиромъ, въ которомъ плавала и дымиласъ толстая свѣтильня.
-- Что, Марковна, тятенька не спрашивалъ меня?
-- Нѣтъ, мой родненькій, не спрашивалъ.