Въ купеческомъ кругу всѣ были увѣрены, и весьма основательно, что Дмитрій Ефимовичъ имѣетъ значительный капиталъ и только прикидывается разореннымъ, чтобъ не давать воли сыну. По возвращеніи Алексѣя Дмитріевича изъ Москвы, всѣ родные и знакомые, поддѣлываясь къ его отцу, обвиняли и преслѣдовали молодого человѣка. Но когда исторія мотовства Отрубева ужь потеряла свою занимательность, тятеньки и маменьки разочли, что онъ все-таки богатый женихъ, стали къ нему гораздо милостивѣе, ужъ не такъ тяжело вздыхали, вспоминая о заблужденияхъ молодости и объ опасной гульбѣ и намекали Алексѣю Дмитріевичу, что доброму молодцу одинъ остался выходъ изъ пропасти -- женитьба. Отрубевъ, потирая рукою лобъ, слушалъ эти глубокія истины и, кусая губы, смотрѣлъ, какъ улыбались ему красавицы-дѣвицы, показывая свои черные зубы; а самъ думалъ о свѣтлыхъ глазахъ Маши; ему слышались ея умныя рѣчи, сказанные такимъ звучнымъ, привѣтливымъ голосомъ, и выходя отъ радушныхъ хозяевъ на улицу, онъ напѣвалъ пѣсню:
Очи съ поволокой,
Славная такая!
Онъ ускорялъ шаги, подходя къ воротамъ дома Межжеровыхъ и не подозрѣвая, что за нимъ слѣдятъ съ лихорадочнымъ любопытствомъ жители Заднѣпровской Улицы. Въ Заднѣпровьи частыя появленія купеческаго сына волновали сосѣдей Анны Григорьевны, и они ужь съ презрѣніемъ начали смотреть на московскую портняжку. Въ то время, когда Анна Нригорьевна гостила у Макаровыхъ, Алексѣй Дмитріевичъ сталъ часто проводить вечера у Семена. Въ какомъ бы ни былъ положеніи, къ какому бы званію ни принадлежалъ человѣкъ, онъ, хоть даже и безсознательно, но всегда уважаетъ то, что выходитъ изъ обыкновенной среды и становится выше этого круга. Отрубевъ видѣлъ, какъ Анна Григорьевна, среди бѣдности, умѣла высоко поставить себя.
Алексѣй Дмитріевичъ старался сблизиться съ Семеномъ, читалъ ему "Житіе Святыхъ" и въ сотый разъ разсказывалъ Машѣ несчастное свое дѣло въ Москвѣ. Находя такъ много нравственнаго утѣшенія въ бесѣдахъ Семена и столько живаго сочувствія къ его ежедневнымъ страданіямъ въ глазахъ Маши, онъ сталъ съ нетерпѣніемъ ожидать сумерекъ; когда Маша возвращалась съ поденной работы, Алексѣй Дмитріевичъ надѣвалъ свою шубу и шелъ къ уединенному дому Межжеровыхъ. Въ Машѣ встрѣтилъ онъ дѣвушку, какой до-сихъ-поръ не случалось ему видѣть въ своемъ кругу: она такъ умно говорила, такъ умѣла вести себя, ея свѣтлые глаза такъ выразительно и привѣтливо смотрѣли изъ-подъ черныхъ рѣсницъ, а черные волосы придавали ея блѣдному лицу такое благородное и гордое выраженіе, которое очень не нравилось заднѣпровскимъ мѣщанкамъ... Алексѣй Дмитріевичъ думалъ, что еслибъ отецъ дал ему хоть маленькія средства, онъ принялся бы за дѣло: пустился бы въ торговлю, женился бы на Машѣ и былъ бы совершенно счастливъ. Но онъ зналъ, что въ отцовскомъ домѣ всѣ ненавидѣли семейство Межжеровыхъ. Матрена Ефимовна называла Анну Григорьевну нищею гордянкою и старою колдуньей; даже расположеніе Ишкиныхъ относила она къ тайнымъ чарамъ старухи. Маша въ ея глазахъ была ужь погибшая дѣвушка.
-- Знаемъ, знаемъ, чему выучиваются въ столицѣ! говорила Матрена Ефимовна: -- извѣстно, на какое обученіе мать ее туда и отдавала. А сама, чтобъ лучше людей морочить, каждый годъ по богомольямъ шляется да подаяніе собираетъ.
Долго выжидала Сысоевна случая разсказать Матренѣ Ефимовнѣ про обиду, нанесенную ей Алексѣемъ Дмитріевичемъ, и о томъ что она своими двумя глазами видѣла, какъ Анна Григорьевна, всякій день, на утренней зарѣ, бросаетъ по вѣтру къ дому Отрубева муку, говоря притомъ заклинанія.
Матрена Ефимовна покупала вату и возвращалась домой съ Марковной. Сысоевна выслѣдила ихъ еще издали и, сгорбясь и покашливая, подошла къ старухѣ.
-- Матушка ты моя, Матрена Ефимовна, сколько лѣтъ, сколько зимъ не видала тебя, моя благодѣтельница! Какъ Богъ тебя хранитъ? сказала Сысоевна.
-- А! Сысоевна! здравствуй, мать моя! Слава Богу, твоими молитвами живу да своихъ прибавляю. Что это ты запропастилась и глазъ не кажешь?