-- Разрази меня на мѣстѣ, коли лгу, родненькая! Все тебѣ разскажу, какъ дѣло было. Старая-то вѣдьма, Межжериха, дочку изъ Москвы привезла; вишь она тамъ портняжеству обучалсь. Дочушка-то птица не великонька, съ мизинецъ вся, да шутки всѣ до тонкости знаетъ. Вотъ и мокринскіе паны души въ ней не слышутъ, такъ мудрено ли, что Алексѣй Дмитричъ, по молодости, ею прельстился. Я вѣдь тебѣ все это по дурости говорю, а можетъ, у васъ положено, чтобъ онъ на Межжерихѣ женился.

-- Что ты! Алёшенькѣ жениться на Межжерихѣ! Да отецъ никогда не согласится. Разскажи ты мнѣ, Сысоевна, всю правду

-- Родненькая моя, Матрена Ефимовна, какъ Богъ святъ, не облыжно все показываю. Ходитъ твой племянникъ къ Межжеровой дочкѣ, губитъ онъ чество свое молодецкое! Ужь я тебѣ, благодѣтельница, все до тонкости выясню. Напустила колдунья-Межжериха на моего Осипку черную немочь по зависти. Сидѣелъ онъ намедни у воротъ да снѣжокъ огребалъ; выпустила Межжериха своего пса и зауськала на Осипку; какъ подошелъ звѣрище къ младенцу, да обнюхалъ его всего кругомъ, съ той поры сталъ мой парнишка пухнуть и цѣлыя три ночи кричалъ благимъ матомъ. Три дня его заговоренною водою поили -- нѣтъ помощи! Взяло меня горе, пошла я къ Межжерихѣ; вошла на дворъ, да какъ посмотрю -- такъ у меня жилки затряслись! Маша-то стоитъ посереди двора съ Алексѣемъ Дмитричемъ, да въ уши ему что-то нашептываетъ, а онъ, сердечный -- извѣстно, мужское дѣло -- весь посоловѣлъ. Увидалъ меня Алексѣй Дмитричъ, да какъ вскинется, учалъ кричать и ударилъ меня въ самый високъ -- я такъ и покатилась наземь. Лежу ни жива, ни мертва; а однимъ глазомъ только смотрю, какъ московка-то его разжигаетъ. Не помню, какъ меня добрые люди домой приволокли. Три недѣли вылежала. Не виню я твоего племянника: извѣстно, онъ въ то время самъ былъ не свой. Пришла бы я къ тебѣ сказать бѣду мою, да ты меня, родненькая, можетъ, полѣномъ бы со двора прогнала: взяла бы, по родству, сторону Алексѣя Дмитрича.

-- Надоумила ты меня, Сысоевна! Знаю я теперь, куда Алёшенька, какъ вечеръ, то лыжи и навостритъ. Грѣшно тебѣ, Сысоевна, не упредить меня: вѣдь вгонитъ онъ своимъ неразумѣніемъ отца во гробъ; братецъ и такъ ужь на ладонъ дышетъ. Я-то и ума не приложу, что съ Алёшенькой дѣется -- подъ ладъ не дается, а его испортили ворожбою да наговорами. Не даромъ я лиходѣйку Межжериху на порогъ къ себѣ не пускаю.

Не сомнѣваясь въ колдовствѣ Анны Григорьевны, Матрена Ефимовна, пришедши домой, прямо отправилась въ комнату къ племяннику. Старуха обшарила всѣ углы и пересмотрѣла одежду Алексѣя Дмитріевича, въ полной увѣренности, что найдетъ въ подкладкѣ платья зашитый заговоръ. На окнѣ нашла она какой-то порошокъ и, несмотря на отвращеніе, рѣшилась отвѣдать его. "Соленый" сказала она, съ трепетомъ прикоснувшись къ нему языкомъ: "это что-то не даромъ; вѣрно колдунья чего-нибудь подсдобила; и цвѣтъ-то такой анаѳемскій!" Потомъ, обтерѣвъ ротъ; прибавила: "сбѣги съ меня вся погонь вражья, какъ весною вода съ горъ бѣжитъ!"

Между-тѣмъ, Марковна, выглядывая изъ-за двери, иногда качала сѣдою головой и повторяла движенія Матрены Ефимовны.

-- Ну, Марковна, какъ до братца дойдетъ, что Алёшенька къ межжерихиной дочкѣ похаживаетъ -- бѣда будетъ. Выпытаю я у Алёшеньки всю правду и не стану пущать его къ заднѣпровскимъ. Ты, мать моя, какъ придетъ Алёшенька, да сойдетъ внизъ обѣдатъ, принеси его шубу ко мнѣ: посмотрю я, не зашито ли гдѣ нечистыхъ травъ, любовныхъ крючковъ, или писанныхъ заговоровъ. Вѣдь они, жидоморы, на все подымаются, говорила Матрена Ефимовна, сходя съ лѣстницы.

Вечеромъ, когда Алексѣй Дмитріевичъ собирался идти, къ нему пришла Матрена Ефимовна.

-- Соскучилась я по тебѣ, соколикъ мой, Алёшенька, сказала она: -- мы съ тобою ныньче совсѣмъ не видимся. Куда это ты опять собираешься?

-- Что жь мнѣ дома дѣлать одному? Пойду куда-нибудь.