Не отвѣчая ничего испуганной тёткѣ, Алексѣй Дмитріевичъ надѣлъ шубу, взялъ картузъ и вышелъ изъ комнаты.
VI.
Дмитрій Ефимовичъ лежалъ въ кровати. На лицѣ старика выражалась угрюмость. Сѣдыя, широкія его брови срослись на переносицѣ и придавали его физіономіи что-то мрачное. Kapie глаза Дмитрія Ефимовича никогда не останавливались ни на какомъ предметѣ, и если онъ съ кѣмъ разговаривал, то смотрѣлъ въ землю. На столѣ, предъ постелью, лежала книга, а подлѣ книги очки въ серебристой оправѣ, и стояла кружка съ питьемъ. Комната была жарко натоплена. Окна, до половины забитыя войлокомъ, пропускали пропускали свѣтъ только сверху рамы. У стола стояло старое неудобное кресло, обитое черною кожей.
При входѣ Алексѣя Дмитріевича, больной лежалъ, положивъ правую руку подъ голову и, не обративъ на сына вниманія, щурилъ глаза. Алексѣй Дмитріевичъ подошелъ къ отцу, спросилъ о здоровьи и поцаловалъ у него руку.
-- Снявши голову, по волосамъ не плачутъ! отвѣчалъ старикъ: -- теперь не нечего изъ пустаго въ порожное переливать.
Алексѣй Дмитріевичъ поблѣднѣлъ; отецъ посмотрѣлъ на него черезъ руку и крякнулъ.
-- Кабы Бога боялся да отца почиталъ, не жилъ бы въ родительскомъ домѣ зачумленнымъ!
-- Позвольте, тятенька, мнѣ въ послѣдній разъ сказать предъ вами, что давно пудовиками гнететъ меня, сказалъ Алексѣй Дмитріевичъ, подходя къ отцу: -- дайте, тятенька, мнѣ льготу, да возвратите вашу милость: заслужу я вамъ предъ Богомъ и предъ вами. Сидя, сложа руки, я денно и нощно каюсь.
-- А что ты прежде объ этомъ не вздумалъ? Поздо зa разумъ хватился. Вотъ, скажи-ка ты мнѣ, сынокъ мой возлюбленный, одно мое утѣшеніе въ старости: куда это съ утра до вечера изволишь похаживать? какіе у тебя завелись новые дружбы да пріятели?
Алексѣй Дмитріевичъ невольно вздрогнулъ.