-- У меня, тятенька, пріятелей въ цѣломъ городѣ нѣтъ. Хожу иногда къ Межжеровымъ, съ слѣпымъ сыномъ Анны Григорьевны побесѣдовать; кромѣ полезнаго совѣта для себя, худаго ничего отъ нихъ не вынесу. Ихъ за тихость да за добрую жизнь не любятъ заднѣпровскіе.
-- Вижу, что покаялся сынокъ. На что лучіне твоего покаянія? Съ межжерихиной дочкою въ честныхъ бесѣдахъ время проводишь; среди бѣла дня, на зазоръ крещеному міру, по дворамъ гуляешь. Это, что-ли, сынокъ, у тебя покаяніемъ называется?
-- Не вѣрьте, тятенька, оболгали меня противъ васъ, сказалъ горячо Алексѣй Дмитріевичъ.
-- Оболгали! И въ томъ тебя оболгали, что ты отъ дома отбился, каждый вечеръ къ Межжерихѣ своей таскаешься? Тебя Сысоевна видѣла; ты ей глаза чуть не выцарапалъ.
-- Неповиненъ я ни въ чемъ, тятенька. Анна Григорьевна не таковская, чтобъ въ своемъ домѣ зазоръ допустила. Сведите меня съ облыжникомъ моимъ глазъ на глазъ!
Дмитрій Ефимовичъ, указавъ сыну на дверь, началъ метаться въ постели и застоналъ.
Въ комнату прибѣжала Матрена Ефимовна и бросилась къ брату.
-- Пожалѣй ты себя, братецъ, не мучь ты себя! Прости Алёшеньку по молодости его. Ужь я давеча слезами обливалась, упрашивала его, чтобъ берегъ да слушался тебя, кормилецъ нашъ! Уйди, Алёшенька, не раздражай ты сердца родительскаго, шептала Матрена Ефимовна.
Алексѣй Дмитріевичъ вышелъ изъ комнаты.
-- Послалъ же мнѣ Господь на старости лѣтъ наказаніе! Одно сокровище у тебя -- радуйся Дмитрій Ефимычъ! говорилъ старикъ, стоная.