Матрена Ефимовна наклонилась надъ братомъ и, поправляя простыню на постели, говорила:
-- Не тревожь ты себя, братецъ, не пущу я Алёшеньку къ Межжеровымъ. Я теперь все до тонкости про московскую портняжку вызнала. Ты бы, кормилецъ, порѣшилъ скорѣе съ Матвѣемъ Ѳедотычемъ. Женимъ Алёшеньку -- и дурь пройдетъ.
-- Оставь меня, сестра, съ прибаутками своими. Знаю, что дѣлаю! Дай ты мнѣ вылежаться.
-- Не сердись, родненькій; я вѣдь такъ сказала. Не хочешь ли чаю испить?
-- Захочу, такъ спрошу, отвѣчалъ сердито больной и повернулся къ сестрѣ спиною.
Матрена Ефимовна на цыпочкахъ вышла изъ комнаты и отправилась къ племяннику.
-- Не грѣшно ли было вамъ, тётенька, поссорить меня съ тятенькой: вы, вѣрно, не вытерпѣли и пересказали ему всѣ бабьи сплетни? сказалъ Алексѣй Дмитріевичъ, вошедшей къ нему тёткѣ.
-- Господи, Боже мой! что это ты говоришь, Алёшенька? Отродясь не была смутьянкою: буду ли злодѣйкою своему кровному? Любила и лелѣяла я тебя съ малолѣтства, какъ дѣтище родное, а чѣмъ же ты коришь меня!
Старуха дѣлала гримасы, собираясь плакать.
-- Тятенька самъ всю подноготную узналъ.