-- Какая наша мудрость! Только и есть у меня въ жизни, что вѣра да молитва. Вотъ послушайте, я вамъ съиграю.
Семенъ взялъ кларнетъ и заигралъ. Когда звуки кларнета пронеслясь по комнатѣ, какая-то непріятная дрожь пробѣжала по тѣлу Алексѣя Дмитріевича; онъ сталъ пристально глядѣть на исхудалое лицо слѣпаго. Но чѣмъ долѣе игралъ Семенъ, тѣмъ болѣе овладѣвало душою Алексѣя Дмитріевича тихое, безмятежное чувство; горе улеглось, и звуки кларнета смягчились, когда Отрубевъ внимательнѣе вслушался въ нихъ.
Семенъ игралъ долго, потомъ, переставъ играть, запѣлъ что-то умилительное. Алексѣй Дмитріевичъ началъ вторить ему и, невольно увлекаясь чувствомъ, пѣлъ громко.
VII.
Наканунѣ дня рожденья Алены Селиверстовны, въ домѣ Кульбасовыхъ, въ гостиной и залѣ вымыли полы, обмели по угламъ паутину и постлали въ прихожей половикъ. Въ кухнѣ приготовлялась великолѣпная кулебяка съ рыбою и съ вязигою. Въ самый день семейнаго праздника, въ гостиной, освѣщенной двумя стеариновыми свѣчами, на диванѣ, подъ портретами хозяевъ, сидѣла Матрена Ефимовна, какъ почетная гостья. Другая гостья, особа чиновная и большая пріятельница Матренѣ Ефимовнѣ, усѣлась въ креслѣ визави съ нею, между двумя дочерьми хозяйки. Агаша была въ этотъ вечеръ очаровательна: не только щеки, но и борода и кончикъ носа были подрумянены. Шелковое малиновое платье, съ мыскомъ, смотрящимъ вверхъ, придавало стану неописанную прелесть. Агафья Петровна съ дѣтства росла въ ширину, но это дородство было не безъ пріятности, и Матрена Ефимовна справедливо замѣчала, что странно, какъ такая дѣвушка, что называется кровь съ молокомъ, можетъ не нравиться ея племяннику, а свела его съ ума сухопарая московская портняжка! Навѣрное, тутъ дѣло, какъ говорила Анна Григорьевна, безъ привораживанья не обошлось. Наталья Петровна не выказывалась въ этотъ вечеръ никакими особенностями: ей еще не пришло время блеснуть своими прелестями предъ зоркою свахою.
Матвѣй Ѳедотовичъ бесѣдовалъ съ своимъ шуриномъ, и мужчины, не занимаясь дамами, вели разговоръ о цѣнахъ на хлѣбъ, о томъ, что продавцы поприжались и теперь не продаютъ, а со дня на день дожидаются, что цѣна возвысится; потомъ разговоръ перешелъ къ тому, что ныньче нельзя рубль на рубль барыша брать, и много было высказано глубокихъ истинъ о бренности земной и о тому-подобныхъ предметахъ.
Они сидѣли у стола подлѣ двери и курили. Предъ Кульбасовымъ и гостями стояли стаканы съ пивомъ. Хозяинъ часто бралъ носовой платокъ за конецъ и махалъ имъ по воздуху, разгоняя дымъ, котораго не терпѣла Матрена Ефимовна. У другой половинки дверей стоядъ Илья, съ подносомъ въ рукахъ. Шуринъ Матвѣя Ѳедотовича крутилъ свою рѣдкую бороду и говорилъ безъ устали.
-- Я тебѣ скажу, Матвѣй Ѳедотычъ, на чемъ ныньче свѣтъ-то стоигь. Смекаешь ты, отчего все это ведется -- а? смекаешь? Помнишь ты, прошлаго года по лѣту къ намъ комедіанты понаѣхали и еще одинъ фигли-мигли выдѣлывалъ, на мельницѣ вертѣлся и шпаги глоталъ; вѣдь и ты глядѣлъ, и я глядѣлъ своими двумя глазами, да и не мы одни глазѣли, и людъ смотрѣлъ; а чему мы дивились -- дѣло орѣховой скорлупы не стоитъ! Нашли забаву, на что глаза пялить да деньги давать! Пришелъ какой ни-на-есть свѣжій человѣкъ, ну, и видитъ, что все вздоръ: не ходить онъ колесомъ, не вертится на мельницѣ, шпаги не глотаетъ. Оно и вышло озеленіе! А? смѣкаешь? А ты, дурень, деньги отдалъ и туда же глаза таращилъ. Вотъ оно куда пошло!
Матвѣй Ѳедотовичъ крякнулъ и закачалъ головой. Умозаключенія шурина всегда имѣли на него такое дѣйствіе, какъ-будто его въ двадцать градусовъ мороза взяли за ноги и окунули въ прорубь головою, а потому онъ никогда не отвѣчалъ послѣдовательно на выходки шурина. Передъ гостями поставили десертъ: яблоки, сухіе конфекты, изъ которыхъ особенно-заманчиво смотрѣли арбузная и дынная корки, орѣхи разныхъ сортовъ -- все это разставлено было въ изобиліи.
Алена Селиверстовна принесла на тарелкѣ смоквы, которыя она удивительно умѣла приготовлять, и начала усердно подчиватъ Матрену Ефимовну.