-- Покушайте, матушка Матрена Ефимовна: смоковки-то моего приготовленьица. Это для васъ завѣтныя, гостья моя дорогая!
-- Чѣмъ же я ѣсть-то стану, дорогая моя Алена Селиверстовна? На прошлой недѣлѣ послѣдній зубъ напереди выпалъ: стала утромъ крендель ѣсть, а онъ и хруснулъ.
-- Ничего, прикушайте хоть смоковки, настаивала хозяика. Матрена Ефимовна принялась сосать губами смокву.
-- Отличная смоква! не нарадуешься на васъ, какая вы хозяйка и, вѣрно, дочки въ матушку.
Пріятно, когда отдаютъ похвалу достойному, и потому на замѣчаніе Матрены Ефимовны и хозяйка, и дѣвицы и гостья -- всѣ улыбнулись.
-- Какъ это, Матрена Ефимовна, молодецъ-то вашъ, племянникъ, все хвораеть? На видъ онъ у васъ такой бравый, а вотъ жалуется на хворость? начала хозяйка.
-- Ужь не говорите, Алена Селиверстовна! Боюсь я за него. Вечоръ его, моего голубчика, такъ схватило, что у меня ажно удушье сдѣлалось. И къ вамъ ему больно хотѣлось, да ужь и его бузиною напоила и сказала, что какъ ему полегчаеть, то и поѣдемъ вмѣстѣ къ Матвѣю Ѳедотычу; ну, онъ и успокоился.
Услыша имя Алексѣя Дмитріевича, шуринъ наострилъ уши и началъ вслушиваться въ разговоръ.
-- Признаться вамъ, Матрена Ефимовна, я думала, что вашъ Алексѣй Дмитричъ по гордости знать насъ не хочетъ -- согрѣшила грѣшница, осудила его: какъ это старыхъ знакомыхъ забывать? и и съ родителями и сродниками его хлѣбъ-соль важивали. Я еще всегда за него горою стояла; мы съ Матвѣемъ Ѳедотычемъ слова дурнаго не давали про него сказать стороннимъ людямъ. Молодо-зелено; съ кѣмъ бѣды не бываетъ! не наше дѣло судить.
-- Отъ совѣсти Алешенька глазъ въ вамъ показать не можетъ. Онъ мнѣ сегодня говорилъ: поѣзжайте, молъ, тётенька, за благимъ дѣломъ, замолвите за меня слово Аленѣ Селиверстовнѣ: пускай не взъищетъ за нехожденіе. Послѣ тятеньки да васъ, тётенька, я пуще всего дорожу ласкою Матвѣя Ѳедотыча да Алены Селиверстовны. Сказать вамъ по откровенности, много Адвшенька и горя-то терпитъ. Бываетъ, ему часомъ и то и другое, точно лиходѣй какой руку тяжелую наложилъ.