-- Алёшеньку-то у насъ спортили привораживаньемъ да приговорами заднѣпровскіе прощалыги, чтобъ имъ...
-- Ахти, мать моя! я и сама то же думала, что у васъ съ нимъ неладно! Да кто же посягнулъ на его молодость? Только скажите: я всякую порчу какъ рукою сниму! Меня одна старушка научила; приходила она изъ далекихъ странъ. Мнѣ же нельзя этихъ средствъ не знать: у меня двѣ дѣвки на рукахъ!
-- Григорьевна, что Межжорихой прозывается. У нея еще дочка у здѣшнихъ помѣщиковъ Ишкиныхъ въ Москвѣ гостила; вотъ та, что портняжитъ-то. Голь перекатная, ворожбою да всякими смутьянствами вся семейка перебивается. Да никакъ у васъ сынишка-то межжорихинъ въ сидѣльцахъ живетъ? Поселили вы въ своемъ домѣ змѣиное отродье! Это онъ и чай-то намъ подавалъ? Не рада я была, что и увидѣла его.
Алена Селиверстовна вскрикнула и всплеснула руками. Кульбасовъ покосился на жену.
-- Экъ гаркнула! сказал онъ: -- аль тебя укусило что?
-- Наше, батюшка, женское дѣло, не прикасайся! Матрёна Ефимовна одинъ секретецъ мнѣ разсказывала. Обошла меня жалостью да убожествомъ мать-то Ильюшкина, продолжала Алёна Селиверстовна, обращаясь къ Матренѣ Ефимовнѣ: -- такою казанскою сиротою прикинулась, все такъ жалобно говорила; мнѣ и не въ-догадъ было, что она колдунья -- все еа Агашу глазищи пялила. Теперь-то я на разумъ напала: что жь бы вы думали? вѣдь у Агаши на другой день губы такъ выворотило, что ажно лицо покривилось.
-- Говорю вамъ, что Межжориха самая набольшая вѣдьма; повадили онѣ съ дочкою къ себѣ моего Алёшеньку. Сами знаете, много ли молодцу надобно: разъ она его повадила, онъ и стал липнуть; не ѣстъ, не пьетъ, все тянетъ его къ московской портняжкѣ!
И Матрина Ефимовна заохала.
Прощаясь съ Матрёною Ефимовною, хозяйка сунула ей въ руку грязную бумажку, въ которой была завернута какая-то трава.
-- Только дайте ему въ чемъ-нибудь семь разъ натощатъ съѣсть этой травы -- всю порчу какъ рукою сниметь; головою вамъ ручаюсь, что пройдетъ, говорила Алёна Селиверстовна, провожая гостью.